Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

(no subject)

Владимир Соловьев и Москва

         https://politconservatism.ru/articles/vladimir-solovev-i-moskva?fbclid=IwAR26hZTPMP6FsSDMnSPPuFveU2o_grHnGdFFCkhF7ubHUV7pyxHJieYnjgk

«Крепчайшими цепями прикован я к московским берегам…»

Вл. Соловьвев 

От автора. Предлагаемая вниманию читателей РI статья «Владимир Соловьев и Москва» была написана в 1997 году и вскоре опубликована в изданном РГГУ под общей редакцией Г.С. Кнабе сборнике статей «Москва и «московский текст» русской культуры» (М., 1998). При написании этого текста я, по-моему, бессознательно, исходил из того предположения, что знаменитое, идущее от Александра Блока и Андрея Белого разделение  «ночного» и «дневного» образов Вл. Соловьева – то есть поэта-мистика,  философа-романтика и автора причесанных и гладких метафизических текстов  — прямо соотносится с теми двумя городами, в которых ему довелось  проживать в 1890-е годы. «Дневной» Владимир Соловьев – это Соловьев «московский», друг Сергея Трубецкого и Льва Лопатина, участник редакционного кружка «Вопросов философии и психологии»,  а «ночной» – «петербургский». Это Соловьев зимних морозных ночей,  неотапливаемых комнат, инфернальных видений, а также странных,  необъяснимых знакомств и дружеских связей. К концу наших последних 90-х  этот дружеский круг «петербургского Соловьева» еще был практически не  изучен, и я надеялся стать первым, кто опустится на эту «темную лунную  сторону» соловьевского творчества. 

Collapse )

Глобализм в стиле "Инферно"

Войкова

Глобализм в стиле "Инферно".

Идеологическая бомба на книжных прилавках Москвы и всего мира.

Как идеи глобального мальтузианства пропагандируются в массовой культуре современной Америки?

Первая часть нового интеллектуального расследования Натальи Войковой.

О Глебе Павловском


Написал о Глебе к его юбилею 5 марта. Однкао по причинам мне неизвестным книга не увидела свет. Поэтому вывешиваю здесь без изменений.

Последний легион Глеба Павловского

Глеб Павловский принадлежит к той категории людей, число которых всегда очень невелико, но которые присутствуют почти в каждом поколении. Они кажутся одиночками, оторванными от своей среды интеллектуалами, но их одиночество часто мнимое, не в житейском, а в более глобальном, историческом, смысле, поскольку именно эти люди своими словами, своим выбором, своими поступками как будто предопределяют выбор своего поколения. Это люди гораздо яснее остальных чувствуют свое время и то, куда это время течет. Это люди – лоцманы, люди – маяки. Трудно сказать, откуда берется и чем объясняется эта способность чувствовать свое время и ощущать приближение будущего острее других, определенно одно: едва ли кто-либо из современников наделен им в большей степени, чем Павловский.

            Он всякий раз оказывался причастен ко всему более менее осмысленному, что имело место быть в постсоветской, да и еще позднесоветской России. Он – создатель первого независимого в России информационного агентства, лидер одной из первых успешных компаний политического пиара. Он так или иначе имел отношение к появлению чуть ли не большинства политических партий современной России: от КРО и Яблока до СПС и «Единства». Он был одним из главных участников событий 1999-2001 года, когда создавалась нынешняя российская власть, и он же был в 2009-2010 года едва ли не центральным медийным персонажем незавершенной до сих пор политической драмы под названием «Президент Медведев!». Он всякий раз оказывался гораздо в большей степени соответствующим духу времени политиком и интеллектуалом, чем все те, кто раз за разом претендовали занять его место.

            Может быть, главное достижение Павловского, которое, однако, едва ли когда-нибудь будет признано за таковое, состоит в утверждении моды на своего внутриполитический реализм. Этот реализм как стиль сменил примерно в конце 1990-х романтический критицизм перестроечной публицистики и затем гиперцинизм начала 1990-х. Смысл данного реализма состоит даже не столько в постижении каких-то определенных аспектов этой реальности, сколько в обнаружении многочисленных лакун при ее описании. Павловский в своих статьях силен именно когда цепляет одну из таких многочисленных лакун, демонстрируя ее приоритетность при осмыслении происходящего. Показав в известный момент фигу романтическому шестидесятничеству, Павловский сумел довольно легко одолеть его. Русская реальность, неописанная и неисследованная, стала центральной темой его статей и выступлений. Это позволяло ему до последнего времени уходить от самоопределения – является ли он критиком этой реальности или ее апологетом.

Всякий раз читая его многочисленные статьи, видимо, по принципиальным причинам не собираемые им ни в какой полноценный сборник, задаешься вопросом – к какому практическому выводу придет автор в отношении того, о чем он говорит, – к осуждению или принятию. И всякий раз в тексте обнаруживается новый аспект реальности, который делает необходимым совершение еще одного, дополнительного акта понимания и постижения, предваряющего любой ценностный выбор.

            В какой-то степени эта смысловая игра объясняется и оправдывается изначальным отношением к этой реальности, заданным циклом статей Глеба Павловского примерно 1994-1995 годов, самыми известными среди которых были тексты «Слепое пятно» и «Беловежский человек». Постсоветская реальность описывалась в этом цикле как зловещая сила, вырвавшаяся наружу в годы позднего СССР и похоронившая окончательно петербургский проект, проект Большого ЕвроВостока. Я лично отношусь к не такому уж большому числу людей, которые именно так и рассматривали цепь событий от 1989 до 1991 года. Помню впечатление, произведенное на меня в 1990-91 годах текстами «Века XX и мира», журнала, одним из редакторов которого был Павловский. Несомненно, что «Век XX» был лучшим журналом того времени, может быть, единственным вообще изданием «перестроечной» эпохи, которое имеет смысл перечитывать и сегодня. Вот это предвосхищение конца «петербургской России» в эпоху демократических грез – оно без труда выделялось пристрастным взглядом как,  может быть, важнейшая интонация журнала, притом что среди авторов его были Гейдар Джемаль и Валерия Новодворская. Но я хорошо помню момент 1991 года, когда «Век XX» стал единственным современным русским журналом, который вообще хотелось брать в руки.

И в то же время «Век XX» был своего рода «интеллектуальным Титаником», поскольку уже два года спустя «беловежская ситуация» создала новую реальность, которая требовала совсем новых подходов, новой публицистики и новой политики.

            То что делал Павловский как практик в последующие годы для меня было сродни тому, что делал как теоретик Вадим Цымбурский, талантливейший, хотя и не частый, автор «Века XX», четче других выразивший либерально-имперское кредо  журнала. Цымбурский пересмотрел свое собственное политическое мировоззрение «перестроечных лет», отрекся от «петербургской России», провозгласив ее «псевдоморфозом», во имя той подлинной, коренной России, которая после Беловежья оказалась отделенной от Европы пространством самоопределившихся территорий. Павловский никогда не смог бы, наверное, принять этой картины, для него она всегда оставалась концептуальным оппортунизмом. Но точно таким же оппортунизмом – только не концептуальным, но политическим - представлялась Цымбурскому долгое время и вся практическая деятельность Глеба.

Очевидно, что эти два человека важным образом дополняли друг друга в сложной атмосфере двух последних десятилетий, несмотря на то, что их жизненные траектории, разошедшиеся в 1992 и потом снова в 1995, не сходились до самых последних дней жизни Цымбурского. Жизненный путь каждого из них – путь римлянина, оказавшегося в одиночестве или со своим «последним легионом» в варварской провинции после падения Вечного города. Цивилизация рухнула, следует начинать какую-то новую жизнь среди друидических племен, отбиваясь от жадных агрессоров. Можно сказать, что это новая, постимперская, реальность – счастливый шанс судьбы, ниспосланный богами для грядущего восхождения туманного Альбиона. А можно ничего этого не говорить, но медленно, шаг за шагом, помогать строить вместе со своим «последним легионом» на Британских островах новую государственность. Наверное, легче делать то и другое сразу, но не каждый оказывается способен подогнать теоретические выводы и пристрастия под задачи текущего момента.

            Читая статьи и интервью Глеба Павловского, вообще следя за его деятельностью, нельзя не задаться вопросом, а каков вообще предел его «внутриполитического реализма» как кредо, как стиля мышления, но и как своеобразной идеологии. В какой-то момент начинает упрощаться не только описание реальности, но и сама реальность как таковая – в ход идут яркие, легко запоминающиеся лозунги, рассчитанные на быстрое употребление пряные блюда. Такая упростившаяся до элементарных силовых или экономических схем реальность уже не потерпит «реализма» и потребует каких-то новых интерпретаторов. Между тем, время идет, новые толмачи реальности не приходят, а те, что приходят, не проходят испытательный срок, и Глеб Павловский оказывается незаменим. Притом что легионеры в массе своей разошлись по своим домам, и за Круглым столом собираются уже не только ветераны старых битв, но совсем новые люди.


Московские двойники: Гагарин


А вот "маленького" Гагарина перед кинотеатром "Звездный" как будто и поставили в 1985 году





в качестве вполне сознательного политического противовеса "большому" Гагарину скульптора Павла Бондаренко, который вознесся над Москвой на Ленинском проспекте как раз накануне Олимпиады.

Картинка 1 из 5

Скульптор Юрий Чернов, автор "маленького" Гагарина, копия которого появилась в 1986 году в Оренбурге, впоследствии создал памятник тому самому Шолому Алейхему на Малой Бронной...

Деревня Камень

2 мая 2008 года я первый раз побывал в деревне Камень Стародубского района Брянской области. Именно из этого села происходит моя фамилия, фамилия Межуевых, и я знал, что мой дед, Михаил Игнатьевич Межуев , советский дипомат и экономист, именно здесь окончил свои дни.



История семьи моего деда достаточно сложная, чтобы выносить ее на всеобщее обсуждение. Но мне было важно найти корни моей семьи и моего рода. Мой дед (на портрете выше он - справа, слева его родной брат Борис Игнатьевич Межуев, героически погибший в 1944 под Витебском) вернулся с войны и умер 13 января 1946 года от инфекционного заражения. 

Разыскать родсвенников в Камне оказалось очень легко. Только год назад скончался один из братьев моего деда, Петр Игнатьевич Межуев, проживавший до конца дней своих в селе Камень. Здесь сейчас проживает его вдова Татьяна Ивановна.

В селе Куково, что рядом с Брянском, до сих пор живет еще один родной (точнее единокровный) брат деда, знатный агроном Иван Игнатьевич Межуев.

23 августа 2008 года на месте захоронения моего деда был установлена могильная плита. Слева зеленый крест воздвигнут на могиле моего прадеда Игната Никоновича Межуева, скончавшегося в 1955 году.


Позднее я запощу обнаруженную мной интересную статью о его жизни, которую написал друг и односельчанин деда - Григорий Никифорович Оснач. С ним мне удалось встретиться во время последнего посещения д. Камень....
 

Русский журнал. Рабочие тетради

Первый выпуск "Русского журнала": содержание

 

Возобновление диалога (Глеб Павловский)

О чем молчит русское общество (Борис Межуев)

 

Качество разговора

"Я Наталья Морарь, я свободна". Журналист в роли собственного ньюсмейкера (Олег Кашин)

Русский кочевник. Александр Дугин в преддверии нового политического перерождения (Михаил Диунов)

Импорт мировоззрений как сорт невежества. Почему невозможно научное описание российской реальности (Симон Кордонский)

 

Реальная политика

Основные тезисы. Концепции долгосрочного стратегического развития России до 2020 года

Дебаты в "нулевом чтении". Концепция МЭРТ в борьбе экспертных идеологий (Кирилл Бенедиктов)

Ожиревший Левиафан. Читают ли в Кремле Карла Шмитта? (Александр Филиппов)

 

Смена режима

Демократия подкралась незаметно (Глеб Павловский)

От милитократии к меритократии? Последствия и риски состоявшегося транзита власти (Ольга Крыштановская)

Президент и правительство: как стабилизировать дуалистическую систему? Уроки французского (Андрей Медушевский)

 

Сетевая Америка

Неокон перед лицом взбунтовавшейся блогосферы. Дэвид Фрам и "сетевые хулиганы" (Никита Куркин)

Записки блогонамеренного (Дэвид Фрам)

Полис размером с Америку. "Netroots" - новый фактор американской политики (Йохай Бенклер)

Барак Обама и его "change". Настигнут ли Америку "перемены"? (Никита Куркин)

 

Сила и Европа

Три стратегии ЕС в период глобального выяснения отношений (Борис Межуев)

"Мягкая сила" новой России. Расстановка сил в отношениях ЕС и России (Марк Леонард, Нику Попеску)

"Ближнее зарубежье" новой России или задний двор США? (Модест Колеров)

Россия на правах рекламы. От маркетинга "холодной войны" к разработке "оттепели" (Вадим Малкин)

 

Юбилейная ностальгия

Жижек — не о мае 1968-го (Глеб Павловский)

Несоучастие в наслаждении (Славой Жижек)

Ностальгия как предчувствие. Оттепель 1970-х в "Исчезнувшей империи" Карена Шахназарова (Борис Межуев)

"Сербы сами виноваты"

Особенно вот к этому.

Меня, откровенно говоря, крайне раздражает этот дискурс. При том что с чисто фактической точки зрения все эти рассуждения о виновности сербов звучат убедительно: сербы сами потянулись в ЕС, сами восстали, сами сдали, не за того проголосовали, не туда побежали и т.д.

Все это безусловная правда, которая, однако,  хуже самой беззастенчивой лжи. Почему? Представим себе ситуацию, что от России сейчас вследствие тех или иных событий возьмут и отнимут, скажем, Сибирь.    Или, если угодно, на Россию начнется массивная террористическая атака со стороны мирового исламизма, что приведет к отпадению Кавказа, бунту Поволжья, систематическим диверсиям в Москве.

При этом большая часть мира поддержит действия террористов.

 Мы разумеется этим возмутимся, а, скажем, сербы и латиноамериканцы нам ответят, да ну этих русских, они сами виноваты в своих бедах: сдали Хонеккера, заломали руки  Милошевичу в 1999, проголосовали за Ельцина, потянулись в ВТО. Чего их поддерживать, так им и надо.

Опять же, формально, все так оно и есть, все чистая правда, сами виноваты, можно сколько-угодно посыпать голову пеплом, и все же ясно, что те кто будут так говорить, оправдывая разбой и беззаконие или собственное равнодушие перед лицом разбоя и беззакония,  - откровенные мерзавцы. Ни в коей мере не хочу сказать того же о наших авторах - думаю, большая часть этих текстов написана просто по недомыслию.

Вообще, из героев сегодняшних дней мне лично наиболее симпатичен Константин Семин, автор очень неплохого (не без фактических огрех, но это мелочи) по качеству фильма  "Империя добра" и замечательный ведущий "Вести+".

Про пулю для Джинджича говорить, наверное, и не стоило, но радует, что официальное телевидение заговорило очень живым, очень искренним языком. Я думаю, нам и нужна вот такая "оттепель".

Еще о Виталии Гинзбурге

По дороге в Петрозаводск и обратно читал воспоминания Сергея Соловьева, поэта, священника, племянника Владимира Соловьева. 
 Каково же было мое изумление, когда на последней странице предисловия к книге я вновь встретил имя академика Виталия Гинзбурга



Оказывется, Гинзбург провожал в последний путь Сергея Соловьева, который скончался в Казани, в эвакуированной из Москвы психиатрической клинике им. Кащенко в 1942 г.  Гинзбург был друг брата зятя Сергея Соловьева Евгения Фейнберга, который оставил подробный рассказ о последних днях Сергея Михайловича.

В Инернете оказалось несложно найти подтверждение этому факту:

Марк Смирнов: У меня даже не вопрос, а вот я хочу рассказать о маленьком таком сюжете в жизни Виталия Лазаревича. В марте 1942 года он вместе со своим другом Евгением Файнбергом, тоже физиком, в Казани принял участие в похоронах племянника Владимира Соловьева, поэта и священника Сергея Соловьева. Как описывает это академик Файнберг: на маленьких, очень узких дрожках, где помещался только гроб, и пришлось, буквально обнимая его, проехать несколько километров до места захоронения; был жуткий мороз.
Вы понимали, кого вы хороните, и какое у Вас было к этому отношение?
Виталий Гинзбург: Вы знаете, я играл в этом деле совершенно второстепенную роль. Дело в том, что дочь Соловьева была замужем за братом Евгения Львовича, они потом развелись и так далее. Я эту женщину никогда не видел, но Евгений Львович о ней говорит с теплым чувством. И она просила его как-то позаботиться об отце.
Я, честно говоря, никаких подробностей не помню, и здесь я играл роль просто друга Евгения Львовича. Он мой близкий друг, и он меня просто попросил физически помочь. Так что я не помню. Я, конечно, помог бы совершенно независимо, был бы это такой известный человек, как Соловьев...
Марк Смирнов: Но Вы знали, что это священник, что это вот племянник, философ?
Виталий Гинзбург: Да, более-менее да, но это, честно говоря, не играло роли. Если бы он не был племянником и не был священником, я себя в этом смысле вел бы так же. Ну, несчастный человек, у него действительно, по-видимому, была шизофрения. Он умер...
Марк Смирнов: В психиатрической больнице.
Виталий Гинзбург: Он то ли голодовку объявил... в общем, это трагическая история. Забавно, что сейчас в Стокгольме ко мне обратился очень человек с этой же, по-видимому, историей. Вы, наверное, знаете запись Евгения Львовича, его рассказ.
Марк Смирнов: Он мне ее предоставил, и я ее опубликовал в свое время.
Виталий Гинзбург: Так вот, тот человек тоже знает, и он написал какой-то трактат об этом Соловьеве. 
http://www.svoboda.org/programs/ftf/2004/ftf.011104.asp

Есть какая-то злая ирония истории в том, что рукоположенного священника двух церквей, племянника, наследника и биографа крупнейшего русского религиозного философа и богослова  XIX столетия хоронил тот человек, который впоследствии сочтет безумной и вредной идею открытия "богословских факультетов" в государственных учреждениях и вообще станет уже в XXI столетии знаменем "нового российского атеизма".

Иногда история выделывает еще и не такие фокусы...