Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Командный счет




Книга Игоря Караулова завершается эссе, посвященном его коллеге Дмитрию  Быкову, всем его рассуждениям о «люденах» — описанной в повестях братьев Стругацких  генерации сверхлюдей, которые должны возникнуть в результате своего  рода генетического отбора. Разумеется, для Быкова «людены» —  это все  те, кто идет за Быковым, а «нелюдены» — те, кто идет в обратную сторону.  Но в самом мифе о «люденах» есть та правда, что по настоящему великие  люди – это гениальные одиночки, те, кто избегает любой «тусовки»,  понимая, что в ее рамках не достичь творческой свободы, но кто все-таки  прорывается к признанию за счет феноменальных способностей, за счет  именно тех качеств, которые делают талант гением. В наших трех опросах  на РI – писателей, философов, кинорежиссеров – на первые места вышли как раз три таких человека: Пушкин, Достоевский, Тарковский.  Ни одного из них нельзя полностью причислить ни к одному тесному  сообществу – ни к западникам, ни к славянофилам, ни к охранителям, ни к  радикалам. В каком-то смысле каждого можно в каком-то смысле назвать  «сверхчеловеком», в смысле максимального проявления в них человеческого  потенциала. Если такие люди соединяются вместе и вместе начинают делать  одно дело, то «симфонический эффект» от такого соединения может «ломать  миры». Один раз мы все могли такое услышать. Услышим ли вновь?

Из книги Армена Григоряна "Призраки Крематория"

«Иллюзорный мир» - по ту сторону культуры

Примерно в августе 1989 года, мы с моим старинным другом Дмитрием Дробницким, ныне известным политологом, пишущим на темы американской политики, задумали статью о связи творчества Борхеса и песен рок-группы «Крематорий», особенно из альбома 1987 года «Иллюзорный мир». Мы увидели что-то аналогичное постоянной борхесовской теме «горящей Библиотеки» в строчках из песни: «Я открыл в океане крохотный остров, построив трубу из пепла книг». Еще более существенным признаком этого сходства казался нам пронизывающий новеллы Борхеса культ смерти как единственного условия сохранения личности в мире нескончаемых, порождающих друг друга текстов. 

«Крематорием» в целом, и «Иллюзорным миром» в особенности мы увлеклись примерно с начала 1989 года. В принципе, многие композиции этой группы – это любимые песни московского (и не только московского) студенчества – особенно «Таня», «Америка», «Безобразная Эльза». Но тут было еще что-то, связанное с тем временем. В стихах Армена Григоряна мы почувствовали соединение двух тем. 

Collapse )

Достоевский и текст нашей жизни

1987 был для меня великим годом еще и потому, что в этот год у меня был роман. Не любовные отношения, а именно художественное произведения. Я знал, что напишу роман, постоянно обдумывал персонажей, придумывал сюжет. Собственно, там должно было быть два сюжета — практически не пересекающихся, никак между собой не связанных событийно. Только случайным и ни к чему не обязывающим знакомством двух главных героев. Ну один — это был как бы я сам, московский школьник старшего класса из района новостроек, что имело для сюжета определенное значение. А вторым героем был хиппи — у этого героя был реальный прототип, в настоящий момент весьма известный персонаж. Оба сюжета должны были развиваться в одно время — а именно в Страстную неделю 1987 года, захватывая и часть предыдущей недели, то есть примерно с 9 апреля по 19. 

Collapse )

Перестройка-2. Опыт повторения

Главы из книги:

Ностальгия по «оттепели» как покаяние за «перестройку»

"Исчезнувшая империя" Карена Шахназарова

Хроника несостоявшихся «перемен»

"2 АССА 2" Сергея Соловьева

Повесть о просвещенном авторитаризме и горьких плодах реформы

"Обитаемый остров" братьев Стругацких и Федора Бондарчука

В поисках Борхеса, или Как мы прощались с Касталией

Памяти Александра Кайдановского и Георгия Кнабе

«Русское викторианство» между политикой и литературой

Памяти Александра Солженицына

«Перестройка-1»: столкновение альтернатив


"Наедине с собой" Михаила Горбачева




Из новогоднего интервью на сайте РИ

http://politconservatism.ru/interview/rossiya-ne-revanshist-leopard-no-izolyatsionist-dikobraz

И еще одно, может быть, главное. В 2016 году мы почти что выиграли весь мир, но при этом проиграли собственное общество. Общество в России находится в ужасающем состоянии. Есть очень активное, очень влиятельное в разных культурных и академических средах меньшинство, которое в своей ненависти к большинству, его ценностям и представлениям, к режиму и Путину, постепенно теряет человеческий облик, что стало особенно заметно по реакции некоторых представителей этого меньшинства на сочинскую трагедию ТУ-154. И есть такое инертно-пассивное большинство, которое ужасается меньшинству и в общем радуется только тому, что не его представители сегодня у власти. Промежуточное пространство, своеобразная полая мембрана между большинством и меньшинством, заполнена в основном циниками всех мастей.  При этом от большинства все время отпочковываются разного рода радикальные группы, которые выражают полное непонимание, почему власть, которой они продолжают верить, относится к меньшинству с присущей ей толерантностью. Хотя представители меньшинства в своих высказываниях давно перешли все допустимые рамки, нарушили все писаные и неписаные законы и т. д.

При этом молодежь, насколько я могу судить по студенческой аудитории, глядя на все происходящее, постепенно, но неуклонно тяготеет в сторону меньшинства, каких-то его умеренных сегментов. В Москве открылось около двадцати книжных магазинов «Республика» — работники этих торговых точек говорят, что эти магазины предназначены для молодежи. Молодежь туда действительно валит толпами: поразителен ассортимент этих магазинов: минимум истории (в основном история Запада, почему-то особенно много книг Черчилля и о Черчилле), околоноля философии, много книг по дизайну, фотографии и урбанистике, много естественнонауч-попа, беллетристика и разного рода сувениры — всё, что нужно для продвинутых в определенную сторону молодых людей, «без вредных патриотических закидонов». И молодежь охотно потребляет именно эти модные книги из серии «обо всем кроме главного». А для тех, кому такой мир кажется скучным, есть телеканал «Царьград».

Год мы пытались доказать нашим читателям, что «демократия» — это нечто иное, чем представление о неизбежности победы Хиллари Клинтон, а консерватизм отличается от культа Ивана Грозного. Вне зависимости от того, удалось нам это или нет, будем двигаться тем же курсом. Ибо только этим курсом мы движемся в будущее.

Рецензия на книгу Юлии Черняховской

Аталантида, которую мы потеряли

Философское исследование Юлии Черняховской значительно выделяется на фоне других работ, посвященных творчеству братьев Стругацких, во всяком случае, из  тех, что мне известны. Можно сказать, что это на самом деле первое серьезное философское проникновение в мировоззрение писателей, сделанное на хорошем источниковедческом материале, в том числе с использованием архивных данных. Книга не напоминает сусальную агиографию с оттеняющими набор восторженных слов скандальными подробностями личной жизни одного из братьев подобно увесистому тому Анта Скаланадиса, но и не представляет собой рефлексию несколько наивного поклонника в духе "Двойной звезды" Бориса Вишневского. Книга польского литературоведа Вацлава Кайтоха, которую часто цитирует Юлия Черняховская, осталась в моей памяти  благодаря двум-трем ссылкам на любопытные источники, но в целом забылась.  Мимо внимания Юлии Черняховской прошла вышедшая в 2011 году биография братьев Стругацких в серии «Жизнь замечательных людей», написанная писателями-фантастами Геннадием Прашкевичем и Дмитрием Володихиным, и это жаль, поскольку взгляд на творчество писателей в этой книге представляет собой радикальную антитезу тому представлению, что развивает Юлия Черняховская.

Дело в том, что Прашкевич и Володихин видят уже в творчестве Стругацких середины 1960-х годов антисоветский подтекст (так, знаменитая повесть «Улитка на склоне представляется им карикатурой на советское общество), тогда как Юлия Черняховская рассматривает весь жизненный путь творческого тандема Стругацких как путь убежденных коммунистов, только вынужденных жить в эпоху предательства коммунистических идеалов партийной бюрократией. Книга Юлии Черняховской – это книга о людях, воспитанных на коммунистических идеалах, никогда от них не отрекавшихся, но столкнувшихся с давлением режима, который перестал верить в эти идеалы и мстил за веру тем, кто ее сохранил.

Юлия Черняховская очень ярко и точно описывает, в чем эти идеалы на самом деле состояли и почему именно Стругацкие смогли очень ясно показать, чем привлекала людей коммунистическая утопия. Именно в их повестях советские читатели осознали, в чем состоит преимущество коммунизма: не только во всеобщей сытости и отнюдь не в казарменном порядке. Коммунизм – это общество свободного и творческого труда, в котором каждый человек становится интеллигентом, в том смысле, что каждый так или иначе включен в единый и великий процесс человеческого познания, отвоевывания у природы ее заповедных тайн. Жаль, что, анализируя утопии эпохи Возрождения именно как предпосылку фантастического жанра, подробно рассказывая и о Томасе Море, и о «Городе солнца» Кампанеллы, Юлия Черняховская не упоминает про третью классическую утопию, которая как раз была бы наиболее уместна для сопоставления с «Миром Полдня» Стругацких – а именно «Новую Атлантиду» Фрэнсиса Бэкона. «Новая Атлантида» Бэкона - это мир, которым не просто правят ученые-инженеры, но который и существует ради ученых, ради продолжения процесса познания, устремленного в бесконечность, к полному подчинению природы воле человека.

И, конечно, весь советский проект был именно движением к этой «Новой Атлантиде» на советской земле, и именно в эпоху хрущевской оттепели этот идеал был как будто ясно понят художниками и писателями и воплощен в их произведениях. Юлия Черняховская много пишет о Третьей программе партии, вдохновившей писателей-фантастов на попытки предвидения коммунизма как ближайшего будущего, как мира, в котором каждый смог бы найти свое место в этом едином пути всего человечества к постижению величайших тайн природы. В произведениях ранних Стругацких идеалу «общества познания» противостоит образ «общества потребления», к слову сказать, в их произведениях это не столько капитализм веберо-марксовского толка, сколько, скорее, предвидение современной социально-расслабленной Европы, люди которой освободились от тяжелого труда, чтобы уйти в реальные и виртуальные удовольствия.  Альтернатива «обществу познания» не столько капитализм, сколько мечтания «детей цветов» 1960-х годов, или, еще точнее, утопии гуру «новых левых» Герберта Маркузе или Тимоти Лири, саркастически изображенных в докторе Опире из «Хищных вещей века».

По большому счету, Юлия Черняховская абсолютно права: советский социализм, как он развивался от Ленина до братьев Стругацких, был радикальным превознесением «воли к истине» над «стремлением к удовольствию», в котором писатели уже со времен тех же «Хищных вещей века» видели что-то глубоко разрушительное для человека. Юлия Черняховская блестяще описывает, как этот идеал «республики ученых» переживает кризис в середине 1960-х и как этот кризис отразился в спорах советских фантастов разных школ и направлений. Гонения на фантастов школы Стругацких в 1966 году она прямо связывает с известной запиской тогдашнего заместителя руководителя отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС Александра Яковлева, будущего «архитектора» перестройки, который увидел в творчестве братьев что-то противоречащее духу социализма. С этого момента у вполне успешных и плодовитых авторов начинаются серьезные неприятности, которые, в конце концов, заставляют их иными глазами взглянуть на советское общество. Впрочем, Юлия Черняховская утверждает, что не только скончавшийся в 1991 году Аркадий Стругацкий, но и переживший брата на 21 год Борис Стругацкий до конца оставался верен мечте о коммунизме как лучшем будущем человечества, в подтверждение чему она ссылается на почти предсмертное письмо писателя ее отцу, философу и политологу Сергею Черняховскому, в котором классик советской фантастики выражал убеждение, что коммунизм – это все-таки лучшее будущее для всего человечества. Увы, Борис Натанович унес с собой могилу представление о том, где и когда Миру Полдня будет суждено обрести реальные черты. Я думаю, что он представлял и другие времена, и другие пространства, где Человек Воспитанный мог бы жить, заниматься любимым делом и не мешать жить другим. И было бы очень любопытно поговорить о том, как проявилось в творчестве последователей Стругацких, таких как Вячеслав Рыбаков или Андрей Лазарчук, это понятное патриотическое стремление не дать утопии уплыть окончательно в иные времена и к иным берегам.

«Куда ж нам плыть?» - задавались Стругацкие в последний год «перестройки». Юлия Черняховская отвечает своей книгой, назад в прекрасные 1950-60-е, в десятилетие первого советского Спутника и полета Гагарина. Туда в обретенную нами Новую Атлантиду, которую мы потеряли в 1990-е, погнавшись за призраком «общества потребления». Но здесь бы я хотел от себя поставить большой знак вопроса, потому что сама потеря этой утопии была не случайной и из этой потери мы вышли просвещенные какими-то неведомыми прежде горькими истинами. Надо признать, что Стругацкие знали эти истины много раньше нас и о многом нас предупредили заранее, и этот их урок нам еще предстоит освоить. Но, конечно, идеал бескорыстного научного поиска и готовности пожертвовать ради него самыми утонченными удовольствиями – это великая правда Стругацких останется с нами всегда. И книга Юлии Черняховской будет вечным о том напоминанием.

Рецензия на "Стратегический взгляд" Бжезинского из Терры

Изображение

Геостратегия после утраты глобального лидерства


От редакции: Портал TerraAmerica продолжает разбор последнего труда Збигнева Бжезинского «Стратегический взгляд»[1]. Многие эксперты, как на Западе, так и у нас в стране, сочли, что данная книга свидетельствует о развороте знаменитого геостратега в сторону России, об изменении его взгляда на мир. Впрочем, некоторые немедленно сочли это «военной хитростью» и принялись выискивать в книге коварные замыслы против нашего отечества.
Как мы уже говорили ранее, рассматривать данный труд как «вражеский», по меньшей мере недальновидно. С другой стороны, как считает один из основателей нашего портала Борис Межуев, рецензию которого мы сегодня и представляем вниманию наших читателей, никакого «другого» Бжезинского не существует в природе, да и понять любую его работу можно лишь соотнёся её с предыдущими трудами геостратега и с той геополитической обстановкой, которая окружала его в момент её написания. Збигнев Бжезинский достаточно точно описывает ту стратегию США, которая в каждый конкретный период времени является наиболее реалистичной и востребованной. И сегодня, во время второго срока Барака Обамы, такая стратегия в целом совпадает с программой «Глобального ноля».


Collapse )

Смерть сайта Терра Америка

Поскольку сайт Terra America,  похоже, приказал долго жить - хочу восстановить свой блог в ЖЖ за счет размещения некоторых погибших текстов:

«Союз между Финансами и Правительством всегда угрожает миру в мире!»
Сергей Сыромятников против Сергея Витте


Terra America посвятила целую серию материалов деятельности первого русского премьер-министра и, наверное, самого известного министра финансов империи за всю ее историю Сергея Юльевича Витте. Фигура Витте и его политика заинтересовали нас в качестве положительного примера использования «мягкой силы» в российской внешней политике. Речь шла о двух крупных деяниях Витте: так называемом «мягком» экономическом проникновении России в Маньчжурию, увенчавшемся строительством южной ветви Транссиба по территории Поднебесной, и успешном проведении переговоров в Портсмуте, в процессе которых Витте заручился симпатиями американской прессы.

В предуведомлении к нашим предыдущим публикациям мы говорили о том, что положительная трактовка политики Витте, на которой настаивали наши собеседники – исследователи биографии великого министра финансов: Сергей Степанов и Фрэнсис Вчисло – разделяется далеко не всеми крупными историками. Пионером в плане переоценки дальневосточной политики Витте стал ленинградский историк Борис Романов, который в 1928 году выпустил в свет уникальное по источниковедческой базе исследование «Россия в Маньчжурии».

Романов положил начало критическому переосмыслению той версии событий, предшествовавших началу русско-японской войны 1904-05 годов, которая была сформулирована Сергеем Витте – в начале в написанном по его заказу и с использованием его архива сочинении Бориса Глинского «Пролог к русско-японской войне», а затем в вышедших после его смерти в 1920-х годах знаменитых «Воспоминаниях».

Всю вину за катастрофический для российской государственности разворот событий Витте возложил на министра иностранных дел Михаила Муравьева, который в 1898 году настоял на захвате Порт-Артура, затем – на военного министра Алексея Куропаткина, главного инициатора оккупации Манчжурии после боксерского восстания 1900 года. И наконец – на участников группы генерала Александра Безобразова, которые настаивали на смене дальневосточной политики и отставке ненавистного министра финансов. Безобразовцы добились в конце концов смещения Витте с поста министра в августе 1903 года. Если Витте хотел «мирного» экономического проникновения в Китай, то безобразовцы говорили, что России не следует обольщаться «мирным» характером всей нашей дальневосточной экспансии – столкновение с Японией неизбежно, и империи следует заранее готовиться к войне.

По существу, исследование Романова, в котором, впрочем, нашлось много жестких слов и по поводу безобразовцев, свидетельствовало о том, что члены этой группы, как бы к ним ни относиться, были правы в своих оценках восточной политики министерства финансов. Курс Витте и в самом деле логически вел к войне с Японией, и ничем кроме войны его политика экономического проникновения, со строительством железных дорог по китайской территории, завершиться не могла. Поэтому методы безобразовцев – приготовление к войне под видом коммерческих операций – более традиционные для империалистической державы – были более надежными, чем «новый курс» Витте.

Книга Бориса Романова вызвала определенный энтузиазм среди еще живых безобразовцев, в особенности тех участников их предприятий, кто еще оставался в России. Фактически советский историк признал правоту тех деятелей из ближайшего окружения Николая II, кто предупреждал его о том, что разворот на Дальний Восток должен завершиться конфликтом с Японией. Ближайший соратник Безобразова офицер и предприниматель Владимир Вонлярлярский в своей изданной в Берлине в 1939 году книге «Мои воспоминания» писал, что накануне своего отъезда из Советской России он встречался с Борисом Романовым и сообщал ему о своем положительном впечатлении от книги «Россия в Маньчжурии».

У нас есть свидетельство о другом положительном отклике на книгу Романова, который оставил другой, правда, временный участник безобразовских мероприятий – СергейНиколаевич Сыромятников. Этот отклик написан на английском языке в качестве библиографического обзора Ленинградского Восточного Института. Он был обнаружен нами в хранящемся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки фонде Директора Государственного литературного музея, бывшего управляющего делами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича. В начале 1930-х годов Сыромятников вел активную переписку с Бонч-Бруевичем, надеясь добиться публикации хотя бы части своих «Воспоминаний писателя» в издаваемом Бонч-Бруевичем альманахе «Минувшее». Бывший соратник Ленина вроде бы даже выбрал для публикации небольшой фрагмент воспоминаний, посвященный старшему брату вождя Александру Ульянову, с которым Сыромятников приятельствовал в юности и с которым он вместе состоял в Студенческом Научно-литературном обществе при Санкт-Петербургском университете[1]. Но и эта публикация не состоялась, по слухам, в силу несогласия с ней сестры обоих Ульяновых Марии Ильиничны.

О самом Сергее Николаевиче Сыромятникове Terra America намерена подготовить целую серию материалов. У нас есть целый ряд поводов, чтобы уделить этому человеку долю внимания наших читателей.

Осенью будущего года исполнится 150 лет со дня его рождения. Ушел Сыромятников из жизни почти 80 лет назад, 10 сентября 1933 года. Он умер в Ленинграде в 69 лет. Конечно, судьбу этого человека при Советской власти нельзя назвать счастливой, но, с другой стороны, у многих других ведущих сотрудников «Нового времени» жизнь сложилась еще трудней: Михаил Меньшиков был расстрелян ВЧК 20 сентября 1918 года на берегу Валдайского озера, хороший знакомый Сыромятникова и тесть Николая Гумилева писатель Николай Энгельгардт умер от голода в блокадном Ленинграде в феврале 1942 года. Сыромятников в очень тяжелых условиях, имея на иждивении пятерых детей, включая четырех детей его брата Павла Николаевича, жил на оставленном ему в пожизненное пользование ВЦИК хуторе Ореховно и даже сотрудничал на внештатной основе как библиограф с Ленинградским Восточным Институтом[2].

Другая причина для нашего сайта обратиться к памяти Сергея Сыромятникова – то обстоятельство, что именно этот человек в конце XIX–начале XX века наиболее ярко выразил такое явление, как частная дипломатия. Не будучи профессиональным дипломатом и не состоя кадровым сотрудником Министерства иностранных дел, Сыромятников, тем не менее, выполнял важные международные поручения влиятельных государственных лиц. С 1898 года он оказался вовлечен в круг великого князя Александра Михайловича и в качестве доверенного лица близкого родственника царя он стал одним из руководителей профинансированной двором экспедиции в Корею осенью 1898 года, с которой собственно и началась история торгово-промышленного предприятия на реке Ялу. Сыромятников был начальником 5-й партии экспедиции, за год до нее писатель уже совершил самостоятельное путешествие по Корее, и его обширные познания об этой далекой азиатской стране оказались очень полезны для всего предприятия. Кстати, в путешествии по Корее принимал участие еще один писатель и вместе с тем замечательный инженер-путеец – Николай Георгиевич Михайловский, более известный под псевдонимом Гарин-Михайловский. Разница политических убеждений двух писателей – Сыромятникова и Гарина – не только не благоприятствовала установлению дружеских отношений между ними, но даже привела к нескольким жестким стычкам, описанным в воспоминаниях участника экспедиции В.А. Тихонова. В этой книге имена не называются, но Сыромятников там легко узнаваем в персонаже, выведенном под именем Писатель.

Оказавшись в кругу великого князя, Сыромятников сразу же из журналиста по имени Сигма (таков был его псевдоним в «Новом времени») и писателя Сергея Норманского (этот литературный псевдоним отражал научные интересы Сыромятникова, написавшего несколько научных работ по норманской филологии) превратился во влиятельную политическую фигуру, причем международного масштаба. Он играл одну из главных ролей в деле, как он его сам называл, русско-английского сближения[3], обеспечивая в британской прессе публикацию благоприятных материалов о России, а в русской, соответственно, – о Великобритании. Великий князь считался главой пробританского и антигерманского лобби в России, и Сыромятников убежденно стремился использовать свое влияние в литературной среде для того, чтобы чуть уменьшить всеобщие тогда антианглийские настроения в российском обществе. Эта задача – помимо других общефилософских, литературных и религиозных интересов – сблизила Сыромятникова с философом Владимиром Соловьевым, большим поклонником Англии и ее колониальной политики в последние годы жизни[4].

И это же столкнуло его с Сергеем Витте, который был человеком гибким, не имевшим постоянных симпатий и антипатий, но все же к Великобритании относившимся довольно подозрительно. Витте считался сторонником так называемого Континентального союза – тройственного альянса России, Франции и Германии – против британского морского могущества.

Ко взаимным отношениям Сыромятникова и Витте мы еще вернемся, сейчас же скажем еще об одном обстоятельстве последующей жизни нашего героя, которое делает его особенно интересным для нашего сайта и о котором нам впоследствии стоит рассказать поподробнее. В феврале 1915 года на еще не потопленной немецкой подводной лодкой «Лузитании» Сыромятников прибыл в Соединенные Штаты. К этому времени он работал по ведомству Министерства внутренних дел и имел титул действительного тайного советника. Ему предстояло стать почти официальным агентом российского влияния в США. Более того, в течение двух последующих лет Сыромятников под своим именем публиковал статьи в газете The New York Times, отстаивая российскую точку зрения на международные события и, в частности, убеждая американскую публику, что положение в империи еще далеко от революционного. Об этой деятельности Сыромятникова мы еще расскажем поподробнее.

Вернемся к отношениям с Витте. Министр, вероятно, не мог относиться к журналисту иначе как к отступнику. Все-таки первым шагом Сигмы в области частной дипломатии было участие в посольстве в Китай в составе миссии князя Эспера Ухтомского, организованном непосредственно министром финансов. Эта поездка преследовала цель добиться проведения российской железной дороги вглубь Китая. Сыромятников тогда не ограничился Китаем, а уже самостоятельно, как сообщает энциклопедия Брокгауза-Ефрона, «путешествовал по Китаю, Японии, Корее, Приаморской и Амурской областям и через Америку возвратился в Россию». Вернувшись из Кореи в феврале 1898 года, Сыромятников был приглашен, как сообщает в своих мемуарах участник корейской экспедиции В.А. Тихонов, прочитать лекцию о королевстве «в одном очень высоком обществе», а затем выступил еще один раз на ту же тему «в одном богатом аристократическом доме», где и познакомился с участниками будущей корейской экспедиции[5]. И.В. Лукоянов в своей книге «Не отстать от держав…» делает справедливое предположение, что речь идет о домах великого князя Александра Михайловича и И.И. Воронцова-Дашкова[6].

С момента вхождения в этот великосветский круг Сыромятников становится убежденным противником политики Витте и часто выступает против него в печати, хотя в 1900 году этим людям предстоит пересечься для совместной деятельности, когда он будет командирован в Персию с коммерческой и, как можно предположить, разведывательной миссией. Внучатый племянник Сергея Николаевича Борис Дмитриевич Сыромятников, сделавший очень много для возвращения памяти о своем выдающемся родственнике, хранит записную книжку Сергея Николаевича периода его персидской командировки. По возвращении из Персии Сыромятников, как следует из его записной книжки, по настоянию великого князя встречался с Витте в Ялте и докладывал ему об итогах экспедиции[7]. Витте принял журналиста вежливо, но холодно.

Временное сотрудничество по делам в Персии двух вечных противников – великого князя Александра Михайловича и Витте – не изменило, однако, в целом негативного отношения Сыромятникова ко всей деятельности министра финансов на Востоке. В мае 1905 года уже после цусимской катастрофы Сыромятников писал в газете «Слово» [8]:




«Наше положение в Европе зависит от нашего положения в Азии, а не наоборот. Такой большой ум, как С.Ю. Витте, оценил эту истину, но он применил к проведению русского влияния в Азии способы акционерных компаний, которые наиболее отвратительны для азиатского миропонимания, и согнал на Восток алчных международных авантюристов, которые скомпрометировали его начинание, унизив в глазах китайца и японца русское имя ниже уровня европейских комиссионеров, продающих востоку залежалые произведения европейского перепроизводства».



И впоследствии Сыромятников неоднократно отзывался самым жестким образом о политическом курсе Витте и подчеркивал его зависимость от корыстных интересов банкиров и предпринимателей.

В конце 1920-х годов судьба позволила Сергею Николаевичу вновь обратиться к теме дальневосточной политики и уже на основании приведенных Романовым фактов подтвердить правильность сделанных им ранее выводов. В своих отправленных Бонч-Бруевичу Воспоминаниях, которые до сих пор не обнаружены архивистами, Сыромятников подробно описывал и всю дальневосточную историю, и свою роль в этом предприятии, вплоть до разрыва с Безобразовым в 1899 году. Подтверждая в письме свое авторство публикуемой ниже анонимной рецензии на романовскую книгу, Сергей Николаевич считал необходимым дополнить информационную основу книги материалами организованного безобразовцами в 1903 году Особого Комитета Дальнего Востока.




«Вам, вероятно, известна изданная здешним Восточным институтом книга Романова «Россия в Маньчжурии», составленная на основании документов 3-го отдела Общей Канцелярии Мин. Финансов, ― писал Сыромятников Бонч-Бруевичу в письме от 17 апреля 1930 года[9]. ― Я составил для нее, как и для других изданий Института, краткий Summary по-английски, который посылаю при этом. Книга Романова жестоко уличает Витте во лжи, которою он щедро сдобрил свои мемуары, но автор не познакомился с документами Канцелярии по делам Дальнего Востока, а также документами Ли Хун-Чжана, изданными в Китае, и потому его работа оказалась несколько однобокой».



Впоследствии писатель потратил много так и не увенчавшихся успехом усилий продать Литературному музею Бонч-Бруевича так называему Малиновую книгу (материалы Канцелярии Особого Комитета Дальнего Востока) с рядом документов, касающихся концессии на Ялу. Ему, как мы уже говорили, не удалось опубликовать в «Минувшем» фрагменты своих «Воспоминаний». Так что публикуемая нами английская аннотация к книге Бориса Романова на сегодняшний день может считаться последним произведением Сергея Николаевича Сыромятникова, опубликованным при его жизни.

В последующих статьях об этом человеке мы расскажем об интересной публицистической деятельности Сергея Сыромятникова в период революции 1905 года, а также о его работе в качестве агента российского влияния в США в 1915-16 годах. Хотим подчеркнуть, что этот цикл материалов родился при тесном сотрудничестве с родственником писателя Борисом Дмитриевичем Сыромятниковым, который проживает в настоящее время Петербурге и продолжает вести очень плодотворные розыски сведений и архивных материалов о своем двоюродном деде.

* * *

<Сыромятников С.Н.> Рец. на книгу: Romanov B.A. Russia in Manchuria (1892-1906) // Publications of the Leningrad Oriental Institute. # 26. Издание Ленинградского Восточного Института имени А.С. Енукидзе, 1929.

Брошюра имеется в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки, приложена к корпусу переписки С.Н. Сыромятникова с В.Д. Бонч-Бруевичем (1930-1933): ОР РГБ. Ф. 369. К. 347. Ед. хр. 18.

Когда острый скальпель русско-японской войны вскрыл гнойник российской политики в Манчжурии, вдохновитель и кормчий этой политики С.Ю. Витте, в своей вдохновенной полемике против генерала Куропаткина, затем в «Прологе к русско-японской войне», написанном по его указанию, и, позднее, в его широко распространенных «Воспоминаниях», попытался доказать, что та война явилась неизбежным следствием нарушения справедливых и миролюбивых принципов его дальневосточной политики. Оборонительный договор с Китаем, заключенный им в 1896 году, был нарушен разрешением царя кайзеру захватить Киао-чао. Именно он, Витте, страстно протестовал против захвата Порт-Артура. Он предотвратил аннексию Манчжурии, завоеванной российскими войсками во время восстания боксеров. Он потребовал эвакуации из Манчжурии в ускоренные сроки. Он боролся со всей силой против сумасшедших планов в Корее и Манчжурии, которые продвигали члены безобразовской камарильи, и он пал жертвой этих зловещих интриганов. Но во время национального унижения он простил своего изменчивого хозяина и спас страну в Портсмуте (штат Нью-Гемпшир).

Такая история о великом миротворце была изобретена и пущена в оборот им самим. Его читателям, а их было много, приходилось слепо верить его словам: их никто не мог опровергнуть, ибо архивы были закрыты для исследователей, а дипломатические ведомства ревниво охраняли свои секреты. Даже увесистая официальная история той войны не могла разрушить этот миф, поскольку была написана воинами, неопытными в политике и особенно в финансовой политике. И только Революция, открыв секретные архивы, дала возможность развеять легенду, в которую Витте с таким усердием и прозорливостью облек историю о самом себе.

Документы Третьей секции Генеральной канцелярии министра финансов, которые изучил автор «России в Манчжурии», предоставили ему замечательный и очень обильный материал, который позволил раскрыть истинную политику Витте на Дальнем Востоке, ее цели и ее средства.

Сибирь была завоевана казаками за шестьдесят лет, первый русский город за уральским хребтом ― Тюмень, основан в 1586 году, и первый русский город на Тихом океане ― Охотск в 1647. Первая экспедиция за уральский хребет для завоевания татарского ханства Западной Сибири, руководимая Ермаком, была организована Строгановыми, великими коммерсантами-авантюристами северо-восточной России. Позднее бандам казаков, которые искали «новых рынков сбыта» и накладывали дань в форме пушнины на местных жителей, оказали содействие агенты торговцев меха великой Московии, которые принимали участие в их отчаянных походах. Хотя великие мужи, которым мы обязаны присоединением Амурского и Уссурийского регионов: Муравьев, Невельской, Игнатьев, не относились к торговцам и бизнесменам, они понимали огромную роль Восточной Сибири для выхода к Тихому океану и всю важность будущего развития Владивостока.

Витте добавил к этой традиционной российской политике на Дальнем Востоке две новые персональные черты: как некогда директор крупной железнодорожной компании он был знаком с железнодорожным строительством и управлением, и в области транспортных перевозок его компетенция распространялась на вопросы тарифов и торговых преференций. Для него Манчжурия была дикой страной, и он был убежден, что железная дорога пронзит дикую страну, как вертел пронзает жирного петуха, и что впоследствии, когда железная дорога будет построена, он сможет зажарить этого петуха и предложить его на золотой тарелочке императору. С удивительным безрассудством он начал строить железную дорогу, имеющую стратегическое значение для России, на китайской территории.

Его предшественники на Дальнем Востоке понимали, что ревность соперников России к нашему захвату слишком больших кусков безлюдной земли в восточной Азии должна быть умиротворена, и именно по этой причине в 1862 году Владивосток был провозглашен порто-франко, и этот статус он сохранял до 1909 года. Но для Витте такой вариант был неприемлем, настолько тесным и обязывающим был его альянс с Францией, и поэтому он старался устранить всех конкурентов на еще не присоединенной территории. Его политика в Манчжурии была политикой монополии и жадной банкирской политикой, и именно она послужила причиной заключения англо-японского союза в 1902 году и последовавшей за этим войны.

Но книга Романова не только дает возможность внести серию исправлений в «Воспоминания» Витте, она дает новый материал для объяснения многих политических событий, произошедших перед русско-японской войной, которые оставались непонятными для сознания современников.

Так, попытка графа Ито вступить в Санкт-Петербурге в переговоры с Россией была разрушена вполне определенными заявлениями Витте о том, что «мы возьмем Манчжурию, чтобы использовать ее, как мы хотим, но мы отдадим вам Корею на определенных условиях», которые только ускорили заключение англо-японского союза. Стоит обратить внимание и на весьма конфиденциальное письмо графа Кассини Ламздорфу от 15 марта 1901 года, в котором сообщается об очень важном заявлении Джона Хея, тогдашнего государственного секретаря США: «мы полностью признаем право России использовать все средства, которые она сочтет необходимыми, для того, чтобы быть в состоянии не допустить повторения трагических событий прошлого года (восстания боксеров). Мы бы даже поняли, если бы она продвинулась дальше в этом направлении, в той мере, в какой она посчитала бы это необходимым для обеспечения ее интересов и планов, если бы мы получили заверения, что наша торговля при этом не пострадала и двери оставались бы открытыми». На самом деле это заявление явно шло вразрез с политикой неприкосновенности Китая, которая много раз провозглашалась США и которая теперь приносилась в жертву ради торжества принципа «открытых дверей».

На фоне фундаментальных провалов политики Витте, наивные усилия Безобразова и его друзей организовать в последний момент лесопильню в северной Корее и надежную российскую кампанию для привлечения иностранных денег в предприятия Маньчжурии, кажутся детскими и бесцельными, но они дали Витте весомый предлог сделать этих людей козлами отпущения за войну с Японией: ведь именно эти люди настаивали на расширении российской военной силы на Дальнем Востоке.

Потребовалось бы много больше места, чтобы перечислить все новые сведения, которыми богата книга Романова и которые бесценны для каждого исследователя китайской истории. Более того, она дает нам великий урок, что союз между Финансами и Правительством всегда угрожает миру в мире ради частной выгоды нескольких отечественных чиновников, находящихся в плену у международного Капитала.





[1] Этот факт серьезно повредил Сыромятникову в 1880-е годы, когда он на некоторое время был исключен из университета, но спас его в декабре 1918 года, когда, согласно семейному преданию, заступничество самого Ленина вызволило Сергея Николаевича из застенок местного ЧК. См. Сыромятников Б.Д. «Странные» путешествия и командировки «Сигмы» (1897… 1916 гг.). СПб., 2004, с. 92-93.

[2]О сотрудничестве писателя с Восточным институтом оставил любопытное свидетельство в своих мемурах писатель Борис Филиппов, оказавшийся после войны в эмиграции: «Году в двадцать пятом или двадцать шестом у моего дяди Сергея Андреевича Козина стал от времени до времени появляться то в его служебном кабинете, то на его квартире старый литератор, писавший главным образом в «Новом Времени» под псевдонимом «Сигма», Сергей Николаевич Сыромятников.

Как ни странно, его, литератора откровенно монархических убеждений, не арестовали и даже – до поры до времени – не отобрали его небольшого усадебного дома и огромнейшей ценнейшей библиотеки.        Но Сыромятников уже почувствовал, что это продолжаться долго не может, и поспешил продать свою библиотеку – о ее продаже и вел переговоры с моим дядей, проректором института. Библиотека, в которой было много книг по Востоку (Сыромятников изъездил в качестве корреспондента «Нового Времени» весь свет), была приобретена Восточным институтом, и я перелистывал у дяди немалое количество прекрасно переплетенных беллетристических и полубеллетристических книг самого Сыромятникова, писателя и публициста весьма плодовитого и бойкого.

Одна особенность этих книг меня чрезвычайно поразила: в книги были или вплетены или вклеены многочисленные любовные письма к автору дам и девиц, иной раз далеко небезызвестных. Я набрался смелости и спросил Сыромятникова, зачем он это делал.

– Видите ли, молодой человек, – отвечал он, – ведь это была моя личная библиотека. А я в своей художественной прозе ничего не выдумал, не присочинил. Почти все – правда истинная. Так вот, эти самые письма – это, так сказать, те реалии… ну, то, что в моих рассказах всего лишь несколько завуалировано». См.: Филиппов Б. Всплывшее в памяти. London, 1990, с. 159.

[3] Сыромятников сам впоследствии признавался в этом довольно открыто: ««Как каждый из русских, родившихся после Крымской войны и начавший сознавать нужды и задачи родины после берлинского конгресса, я был воспитан в недоверии к Англии и работал против нее на Дальнем Востоке и в Персии. Но я очнулся во время Бурской войны и имел мужество сознаться в этом. В нескольких статьях в «Новом времени» я доказывал, что гибель Англии была бы гибелью для России. Я полемизировал с К.А. Скальковским и он принужден был замолчать перед моими доводами. Мне говорили тогда, что нет основания мириться со страной, которую бьют какие-то буры. Англия оказалась дальновиднее. Она помирилась со страной, которая потерпела гораздо более серьезное поражение. И я считаю долгом вспомнить теперь тех публицистов, которые работали над сближением Англии с Россией. Это были покойный С.С. Татищев и здравствующий Г.С. Веселитский-Божидарович. Я не говорю об О.А. Новиковой, о протоиерее Е.К. Смирнове и о многих других известных работниках на других полях деятельности»

См.: Сыромятников С.Н. Англичане и мы // "Россия", 15-го января 1912 г., №1893.

[4] Об отношениях Сыромятникова и Вл. Соловьева см. очень обстоятельное исследование Е.А. Тахо-Годи «Если будете перепечатывать письма Вл. Сер. Соловьева (Вл. Соловьев, С.Н. Сыромятников, Э.Л. Радлов, Ю.Н. Данзас и др.) // Тахо-Годи Е.А. Великие и безвестные. М., Нестор-История, 2008, с. 143-195.

[5] Тихонов В.А. Двадцать пять лет на казенной службе (Двадцать пять лет отставного чиновника). Ч.2. СПб., 1912, с. 450.

[6] Лукоянов И.В. «Не отстать от держав…». Россия на Дальнем Востоке в конце XIX-начале XX вв. СПб., Нестор-история, 2008, с. 508.

[7] Запись в книжке Сергея Сыромятникова от 12/25 октября 1900 года: «Ялта. Был в 1 1/2 у Витте. Принял холодно. Сам: "Ну рассказывайте". Потом предложил курить. Я сидел у него час. На многие вещи он говорил: "Да, это вы писали". -

[8] См.: Сыромятников С.Н. Заметки писателя. XXVI // «Слово», № 157, 22 мая 1905 года.

[9]См.: Письма Сергея Николаевича Сыромятникова Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу. 1930–1933. ОР РГБ. Ф. 369. К. 347. Ед. хр. 18.

О сериале "Бесы" Хотиненко

Когда в 1913 году Московский Художественный театр задумал поставить инсценировку романа Федора Достоевского «Бесы» под названием «Николай Ставрогин», с решительным протестом против этого спектакля выступил Максим Горький. «Я предлагаю, — писал автор «На дне» в статье «О карамазовщине», — всем духовно здоровым людям, всем, кому ясна необходимость оздоровления русской жизни, — протестовать против постановки произведений Достоевского на подмостках театров».

Сегодня, конечно, никто не решится вместе с Горьким возмущаться Достоевским самим по себе. Гениальный писатель уже неподсуден никакой, даже рукопожатной критике, и потому весь либеральный негатив относительно выхода на телеэкраны неуместного сериала по роману «Бесы» обращается исключительно против режиссера Владимира Хотиненко. Тот, мол, якобы все исказил, переиначил, исковеркал, перевернул с ног на голову. Никто из критиков четырехсерийного фильма, однако, не задается вопросом, что конкретно извратил в «Бесах» Хотиненко и даже если он что-то извратил, то зачем он это сделал.

«Бесы» вообще не самый лучший роман для экранизации — отчасти по той причине, что он, как никакое другое произведение русской классики, подвергся жесткому цензурному насилию — в данном случае со стороны редактора Михаила Каткова, который исключил из опубликованного в его журнале романа целую главу «У Тихона». Сейчас  почти все, кто ставит или экранизирует это произведение, включает эту главу — Хотиненко не исключение, — что всегда усложняет повествование.

Ведь в книге с какого-то момента ее главный герой — Николай Ставрогин — вдруг исчезает из сюжетной линии и действие идет без него, пока на самых последних страницах, буквально в эпилоге произведения, читателю не рассказывается о предсмертном письме Ставрогина влюбленной в него Даше и последовавшем вслед за этим самоубийстве. Отсюда возникает при чтении романа ощущение, что мы имеем дело с двумя историями — о вовлечении Ставрогина в революционный заговор с помощью соблазна и об убийстве Шатова как предполагаемого доносчика ради сплочения группы террористов. Эти истории в книге логически довольно слабо связаны кроме участия в каждой из них на главных ролях беса № 1 — Петра Верховенского.

В сериале почти всё соответствует сюжету романа — и тем не менее режиссеру удается показать, что Верховенского вообще не волнует никакая местная «пятерка», что и в принципе дело революции в России его мало интересует, в отличие от присоединения к революции аристократа Ставрогина даже не как «Ивана-царевича», но как некоего грядущего сверхчеловека.

Верховенский — революционер не столько по Марксу или Бакунину, сколько по Ницше. Финальная сцена хотиненковских «Бесов», в которой Верховенский в Швейцарии улыбается маленькому сыну Ставрогина, справедливо интерпретируется как намек на пришествие нового кандидата в человекобоги. Отсюда же — весь сюжет бабочек, которых фанатично коллекционирует Ставрогин. В одной из ночных галлюцинаций Николай Всеволодович сам себе является в виде бабочки — и это означает, что именно ему и надлежит превратиться из куколки в некое более совершенное и страшное существо.

Итак, зря критики упрекают режиссера в том, что он хотел опорочить вслед за Достоевским революционеров и революцию — все эти «мелкие бесы» вроде Липутина или Лямшина даже отдаленно не ведают, что творят и чему и кому в конечном счете служат. И Шатова то им Верховенский приказывает убить отнюдь не для создания террористической ячейки, о которой верховный бес мгновенно забывает после устранения отступника, а только по той причине, что Шатов — единственный, кого еще немного стыдится Ставрогин и чьим советам («сходить к Тихону», например) он иногда следует.

Отметим, что в сериале отсутствует финал, связанный с преображением Степана Трофимовича, и евангельская притча об исцелении бесноватого остается как бы за кадром — Россия ни от чего не излечивается, и бесы как владели, так и продолжают владеть больной страной.

Но, пожалуй, главное, в чем Хотиненко кардинальным образом расходится с текстом Достоевского, связано с образом Даши. Начнем с того, что, согласно сериалу, она рожает от Ставрогина (если от Ставрогина, конечно?) сына, и по всей видимости, благодаря отпрыску оказывается владелицей как родового имения, так и горной виллы в кантоне Ури, где она в финале фильма и встречается с младшим Верховенским. В отличие от романа и черновых записей к нему, хорошо проясняющих некоторые темные места повествования, в сериале искренность любви этой героини к Ставрогину явно ставится под сомнение. Влюбленная женщина едва ли после смерти возлюбленного будет избавляться от главного, что осталось от него на память, — от той самой коллекции бабочек, которую Даша немедленно выбрасывает на съедение курам.

Еще один важное режиссерское искажение — в романе на вопрос Ставрогина, пойдет ли Даша за ним даже в том случае, если он выберет преступление, то есть даст согласие на убийство сумасшедшей жены, Дарья Павловна, цитирую по тексту, «вышла не оборачиваясь и не отвечая, закрыв руками лицо». В фильме Хотиненко она в ответ нежно целует Ставрогина, и, собственно, этот поцелуй, уверивший героя, что ему в случае чего есть к кому и куда уйти, и знаменует начало всей серии преступлений «бесов», приведших к целой горе трупов.

У меня нет никакого сомнения, что создатели фильма доказывают нам: Даша с ее, как сказал бы Максим Горький, «утешительством» и есть главное русское зло, основной источник и питательная почва всего нашего «бесовства». Не имея вот этой эмоциональной поддержки со стороны женщины, которая всегда примет и всё простит, Ставрогин мог бы остановить Верховенского и не отяготить свой грех разврата грехом пособничества в  убийстве. Причем скромная воспитанница в отличие от идиотов-революционеров, кажется, ведает, что творит. Даша по Хотиненко — это такой горьковский Лука, своим благодушием и всепрощением превращающий «бесовство» в неизменный атрибут национальной жизни.

В споре Достоевского и Горького режиссер сознательно или бессознательно оказывается на стороне последнего, что и делает его трактовку антиреволюционного романа далеко не тривиальной.

Вопрос, однако, в том, зачем он это делает, что конкретно символизирует в романе Даша, превращенная сценаристом из второстепенной фигуры произведения в чуть ли не главного его отрицательного персонажа.

Я вижу два возможных ответа на этот вопрос, но не настаиваю ни на одном. Первый — создатели фильма выбрали целью своей атаки не столько революцию и не столько либералов, которым они вообще не уделяют большого внимания, сколько русское православие, слишком миролюбивое и кроткое, слишком милостивое к злу. Тихон странным образом не настаивает на публичном покаянии Ставрогина и вообще относится к нему по фильму немного благодушно, точнее, со странным фатализмом. Это вызывает явное раздражение следователя, который уходит от старца со словами, что и он сам сомневается и не верит.

Но возможен и второй ответ: Даша в фильме олицетворяет собой отнюдь не православие, которое оставляет шанс спастись самому страшному грешнику, но политическую эмиграцию, то самое «пора валить на Запад», которое всегда остается в запасе у самого страшного и выскопоставленного смутьяна. Ставрогин хотел уехать в кантон Ури именно с Дашей, и этого относительно благополучного исхода своей судьбы он сам лишил себя повязанной на шее веревкой. Так что и в этом предположении нет ничего абсурдного.

Как бы то ни было, либеральные критики сериала Хотиненко напрасно упрекают режиссера в конъюнктурности, потому что в его экранизации мы имеем весьма любопытное толкование романа, далекое от аутентичного, но тем не менее отнюдь не притянутое за уши. Том Стоппард обращался с классическими произведениями Шекспира и Толстого гораздо более свободно, а то что позволено английскому драматургу, наверняка разрешено и российскому режиссеру.



Читайте далее: http://izvestia.ru/news/571844#ixzz33fI1oCiP

Глава из книги "Перестройка-2. Опыт повторения"

Глава из книги «Перестройка-2. Опыт повторения»

Образцом «русского викторианства» мог бы стать Александр Солженицын. Он был осколком того довоенного, то есть еще не перемолотого войной, но тем не менее разбуженного коллективизацией и индустриализацией поколения, которое уже было способно критически отнестись к советскому строю и психологически было готово к его преодолению. Именно на это поколение делали оправданную ставку русские мыслители первой эмиграции, евразийцы, Бердяев, Франк, кто справедливо считал, что коммунистическая власть, проводя индустриализацию и создавая новый городской класс, сама порождает своего могильщика — нового интеллигента, уже не скорбящего о своем разрыве с народом, органически близкого ему, но который при этом сохраняет критическое отношение к авторитарной власти. К этому поколению помимо Солженицына принадлежали Иван Елагин, Николай Ульянов, Михаил Коряков, Борис Филиппов, Леонид Ржевский — вообще очень многие представители так наз. второй эмиграции, феномена малоисследованного с социокультурной точки зрения.

В отличие от всех этих людей, которых террор 1930-х и война заставили повернуть против советской власти, Солженицын оказался после победы по эту, а не по ту сторону «железного занавеса», но с очень характерным для этого (я называю его «евразийским») поколения набором симпатий и идиосинкразий. Он не мог принять то, какими жертвами СССР выиграл войну, возложив вину за ее ведение на сталинское руководство, и он подобно почти каждому из этого поколения был далек от отождествления коммунизма и России. Отождествления, которое в отличие от того, что думал Солженицын, оказалось не только клеветой или пропагандой по причине того, что коммунизм привел Россию к победе в великой войне. И эта победа осталась в национальной памяти как непреложный факт истории, а все понесенные ради нее жертвы стали забываться спасенными от порабощения потомками.
http://gefter.ru/archive/8744