Category: литература

Из книги Армена Григоряна "Призраки Крематория"

«Иллюзорный мир» - по ту сторону культуры

Примерно в августе 1989 года, мы с моим старинным другом Дмитрием Дробницким, ныне известным политологом, пишущим на темы американской политики, задумали статью о связи творчества Борхеса и песен рок-группы «Крематорий», особенно из альбома 1987 года «Иллюзорный мир». Мы увидели что-то аналогичное постоянной борхесовской теме «горящей Библиотеки» в строчках из песни: «Я открыл в океане крохотный остров, построив трубу из пепла книг». Еще более существенным признаком этого сходства казался нам пронизывающий новеллы Борхеса культ смерти как единственного условия сохранения личности в мире нескончаемых, порождающих друг друга текстов. 

«Крематорием» в целом, и «Иллюзорным миром» в особенности мы увлеклись примерно с начала 1989 года. В принципе, многие композиции этой группы – это любимые песни московского (и не только московского) студенчества – особенно «Таня», «Америка», «Безобразная Эльза». Но тут было еще что-то, связанное с тем временем. В стихах Армена Григоряна мы почувствовали соединение двух тем. 

Collapse )

Достоевский и текст нашей жизни

1987 был для меня великим годом еще и потому, что в этот год у меня был роман. Не любовные отношения, а именно художественное произведения. Я знал, что напишу роман, постоянно обдумывал персонажей, придумывал сюжет. Собственно, там должно было быть два сюжета — практически не пересекающихся, никак между собой не связанных событийно. Только случайным и ни к чему не обязывающим знакомством двух главных героев. Ну один — это был как бы я сам, московский школьник старшего класса из района новостроек, что имело для сюжета определенное значение. А вторым героем был хиппи — у этого героя был реальный прототип, в настоящий момент весьма известный персонаж. Оба сюжета должны были развиваться в одно время — а именно в Страстную неделю 1987 года, захватывая и часть предыдущей недели, то есть примерно с 9 апреля по 19. 

Collapse )

Перестройка-2. Опыт повторения

Главы из книги:

Ностальгия по «оттепели» как покаяние за «перестройку»

"Исчезнувшая империя" Карена Шахназарова

Хроника несостоявшихся «перемен»

"2 АССА 2" Сергея Соловьева

Повесть о просвещенном авторитаризме и горьких плодах реформы

"Обитаемый остров" братьев Стругацких и Федора Бондарчука

В поисках Борхеса, или Как мы прощались с Касталией

Памяти Александра Кайдановского и Георгия Кнабе

«Русское викторианство» между политикой и литературой

Памяти Александра Солженицына

«Перестройка-1»: столкновение альтернатив


"Наедине с собой" Михаила Горбачева




Рецензия на "Стратегический взгляд" Бжезинского из Терры

Изображение

Геостратегия после утраты глобального лидерства


От редакции: Портал TerraAmerica продолжает разбор последнего труда Збигнева Бжезинского «Стратегический взгляд»[1]. Многие эксперты, как на Западе, так и у нас в стране, сочли, что данная книга свидетельствует о развороте знаменитого геостратега в сторону России, об изменении его взгляда на мир. Впрочем, некоторые немедленно сочли это «военной хитростью» и принялись выискивать в книге коварные замыслы против нашего отечества.
Как мы уже говорили ранее, рассматривать данный труд как «вражеский», по меньшей мере недальновидно. С другой стороны, как считает один из основателей нашего портала Борис Межуев, рецензию которого мы сегодня и представляем вниманию наших читателей, никакого «другого» Бжезинского не существует в природе, да и понять любую его работу можно лишь соотнёся её с предыдущими трудами геостратега и с той геополитической обстановкой, которая окружала его в момент её написания. Збигнев Бжезинский достаточно точно описывает ту стратегию США, которая в каждый конкретный период времени является наиболее реалистичной и востребованной. И сегодня, во время второго срока Барака Обамы, такая стратегия в целом совпадает с программой «Глобального ноля».


Collapse )

Смерть сайта Терра Америка

Поскольку сайт Terra America,  похоже, приказал долго жить - хочу восстановить свой блог в ЖЖ за счет размещения некоторых погибших текстов:

«Союз между Финансами и Правительством всегда угрожает миру в мире!»
Сергей Сыромятников против Сергея Витте


Terra America посвятила целую серию материалов деятельности первого русского премьер-министра и, наверное, самого известного министра финансов империи за всю ее историю Сергея Юльевича Витте. Фигура Витте и его политика заинтересовали нас в качестве положительного примера использования «мягкой силы» в российской внешней политике. Речь шла о двух крупных деяниях Витте: так называемом «мягком» экономическом проникновении России в Маньчжурию, увенчавшемся строительством южной ветви Транссиба по территории Поднебесной, и успешном проведении переговоров в Портсмуте, в процессе которых Витте заручился симпатиями американской прессы.

В предуведомлении к нашим предыдущим публикациям мы говорили о том, что положительная трактовка политики Витте, на которой настаивали наши собеседники – исследователи биографии великого министра финансов: Сергей Степанов и Фрэнсис Вчисло – разделяется далеко не всеми крупными историками. Пионером в плане переоценки дальневосточной политики Витте стал ленинградский историк Борис Романов, который в 1928 году выпустил в свет уникальное по источниковедческой базе исследование «Россия в Маньчжурии».

Романов положил начало критическому переосмыслению той версии событий, предшествовавших началу русско-японской войны 1904-05 годов, которая была сформулирована Сергеем Витте – в начале в написанном по его заказу и с использованием его архива сочинении Бориса Глинского «Пролог к русско-японской войне», а затем в вышедших после его смерти в 1920-х годах знаменитых «Воспоминаниях».

Всю вину за катастрофический для российской государственности разворот событий Витте возложил на министра иностранных дел Михаила Муравьева, который в 1898 году настоял на захвате Порт-Артура, затем – на военного министра Алексея Куропаткина, главного инициатора оккупации Манчжурии после боксерского восстания 1900 года. И наконец – на участников группы генерала Александра Безобразова, которые настаивали на смене дальневосточной политики и отставке ненавистного министра финансов. Безобразовцы добились в конце концов смещения Витте с поста министра в августе 1903 года. Если Витте хотел «мирного» экономического проникновения в Китай, то безобразовцы говорили, что России не следует обольщаться «мирным» характером всей нашей дальневосточной экспансии – столкновение с Японией неизбежно, и империи следует заранее готовиться к войне.

По существу, исследование Романова, в котором, впрочем, нашлось много жестких слов и по поводу безобразовцев, свидетельствовало о том, что члены этой группы, как бы к ним ни относиться, были правы в своих оценках восточной политики министерства финансов. Курс Витте и в самом деле логически вел к войне с Японией, и ничем кроме войны его политика экономического проникновения, со строительством железных дорог по китайской территории, завершиться не могла. Поэтому методы безобразовцев – приготовление к войне под видом коммерческих операций – более традиционные для империалистической державы – были более надежными, чем «новый курс» Витте.

Книга Бориса Романова вызвала определенный энтузиазм среди еще живых безобразовцев, в особенности тех участников их предприятий, кто еще оставался в России. Фактически советский историк признал правоту тех деятелей из ближайшего окружения Николая II, кто предупреждал его о том, что разворот на Дальний Восток должен завершиться конфликтом с Японией. Ближайший соратник Безобразова офицер и предприниматель Владимир Вонлярлярский в своей изданной в Берлине в 1939 году книге «Мои воспоминания» писал, что накануне своего отъезда из Советской России он встречался с Борисом Романовым и сообщал ему о своем положительном впечатлении от книги «Россия в Маньчжурии».

У нас есть свидетельство о другом положительном отклике на книгу Романова, который оставил другой, правда, временный участник безобразовских мероприятий – СергейНиколаевич Сыромятников. Этот отклик написан на английском языке в качестве библиографического обзора Ленинградского Восточного Института. Он был обнаружен нами в хранящемся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки фонде Директора Государственного литературного музея, бывшего управляющего делами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича. В начале 1930-х годов Сыромятников вел активную переписку с Бонч-Бруевичем, надеясь добиться публикации хотя бы части своих «Воспоминаний писателя» в издаваемом Бонч-Бруевичем альманахе «Минувшее». Бывший соратник Ленина вроде бы даже выбрал для публикации небольшой фрагмент воспоминаний, посвященный старшему брату вождя Александру Ульянову, с которым Сыромятников приятельствовал в юности и с которым он вместе состоял в Студенческом Научно-литературном обществе при Санкт-Петербургском университете[1]. Но и эта публикация не состоялась, по слухам, в силу несогласия с ней сестры обоих Ульяновых Марии Ильиничны.

О самом Сергее Николаевиче Сыромятникове Terra America намерена подготовить целую серию материалов. У нас есть целый ряд поводов, чтобы уделить этому человеку долю внимания наших читателей.

Осенью будущего года исполнится 150 лет со дня его рождения. Ушел Сыромятников из жизни почти 80 лет назад, 10 сентября 1933 года. Он умер в Ленинграде в 69 лет. Конечно, судьбу этого человека при Советской власти нельзя назвать счастливой, но, с другой стороны, у многих других ведущих сотрудников «Нового времени» жизнь сложилась еще трудней: Михаил Меньшиков был расстрелян ВЧК 20 сентября 1918 года на берегу Валдайского озера, хороший знакомый Сыромятникова и тесть Николая Гумилева писатель Николай Энгельгардт умер от голода в блокадном Ленинграде в феврале 1942 года. Сыромятников в очень тяжелых условиях, имея на иждивении пятерых детей, включая четырех детей его брата Павла Николаевича, жил на оставленном ему в пожизненное пользование ВЦИК хуторе Ореховно и даже сотрудничал на внештатной основе как библиограф с Ленинградским Восточным Институтом[2].

Другая причина для нашего сайта обратиться к памяти Сергея Сыромятникова – то обстоятельство, что именно этот человек в конце XIX–начале XX века наиболее ярко выразил такое явление, как частная дипломатия. Не будучи профессиональным дипломатом и не состоя кадровым сотрудником Министерства иностранных дел, Сыромятников, тем не менее, выполнял важные международные поручения влиятельных государственных лиц. С 1898 года он оказался вовлечен в круг великого князя Александра Михайловича и в качестве доверенного лица близкого родственника царя он стал одним из руководителей профинансированной двором экспедиции в Корею осенью 1898 года, с которой собственно и началась история торгово-промышленного предприятия на реке Ялу. Сыромятников был начальником 5-й партии экспедиции, за год до нее писатель уже совершил самостоятельное путешествие по Корее, и его обширные познания об этой далекой азиатской стране оказались очень полезны для всего предприятия. Кстати, в путешествии по Корее принимал участие еще один писатель и вместе с тем замечательный инженер-путеец – Николай Георгиевич Михайловский, более известный под псевдонимом Гарин-Михайловский. Разница политических убеждений двух писателей – Сыромятникова и Гарина – не только не благоприятствовала установлению дружеских отношений между ними, но даже привела к нескольким жестким стычкам, описанным в воспоминаниях участника экспедиции В.А. Тихонова. В этой книге имена не называются, но Сыромятников там легко узнаваем в персонаже, выведенном под именем Писатель.

Оказавшись в кругу великого князя, Сыромятников сразу же из журналиста по имени Сигма (таков был его псевдоним в «Новом времени») и писателя Сергея Норманского (этот литературный псевдоним отражал научные интересы Сыромятникова, написавшего несколько научных работ по норманской филологии) превратился во влиятельную политическую фигуру, причем международного масштаба. Он играл одну из главных ролей в деле, как он его сам называл, русско-английского сближения[3], обеспечивая в британской прессе публикацию благоприятных материалов о России, а в русской, соответственно, – о Великобритании. Великий князь считался главой пробританского и антигерманского лобби в России, и Сыромятников убежденно стремился использовать свое влияние в литературной среде для того, чтобы чуть уменьшить всеобщие тогда антианглийские настроения в российском обществе. Эта задача – помимо других общефилософских, литературных и религиозных интересов – сблизила Сыромятникова с философом Владимиром Соловьевым, большим поклонником Англии и ее колониальной политики в последние годы жизни[4].

И это же столкнуло его с Сергеем Витте, который был человеком гибким, не имевшим постоянных симпатий и антипатий, но все же к Великобритании относившимся довольно подозрительно. Витте считался сторонником так называемого Континентального союза – тройственного альянса России, Франции и Германии – против британского морского могущества.

Ко взаимным отношениям Сыромятникова и Витте мы еще вернемся, сейчас же скажем еще об одном обстоятельстве последующей жизни нашего героя, которое делает его особенно интересным для нашего сайта и о котором нам впоследствии стоит рассказать поподробнее. В феврале 1915 года на еще не потопленной немецкой подводной лодкой «Лузитании» Сыромятников прибыл в Соединенные Штаты. К этому времени он работал по ведомству Министерства внутренних дел и имел титул действительного тайного советника. Ему предстояло стать почти официальным агентом российского влияния в США. Более того, в течение двух последующих лет Сыромятников под своим именем публиковал статьи в газете The New York Times, отстаивая российскую точку зрения на международные события и, в частности, убеждая американскую публику, что положение в империи еще далеко от революционного. Об этой деятельности Сыромятникова мы еще расскажем поподробнее.

Вернемся к отношениям с Витте. Министр, вероятно, не мог относиться к журналисту иначе как к отступнику. Все-таки первым шагом Сигмы в области частной дипломатии было участие в посольстве в Китай в составе миссии князя Эспера Ухтомского, организованном непосредственно министром финансов. Эта поездка преследовала цель добиться проведения российской железной дороги вглубь Китая. Сыромятников тогда не ограничился Китаем, а уже самостоятельно, как сообщает энциклопедия Брокгауза-Ефрона, «путешествовал по Китаю, Японии, Корее, Приаморской и Амурской областям и через Америку возвратился в Россию». Вернувшись из Кореи в феврале 1898 года, Сыромятников был приглашен, как сообщает в своих мемуарах участник корейской экспедиции В.А. Тихонов, прочитать лекцию о королевстве «в одном очень высоком обществе», а затем выступил еще один раз на ту же тему «в одном богатом аристократическом доме», где и познакомился с участниками будущей корейской экспедиции[5]. И.В. Лукоянов в своей книге «Не отстать от держав…» делает справедливое предположение, что речь идет о домах великого князя Александра Михайловича и И.И. Воронцова-Дашкова[6].

С момента вхождения в этот великосветский круг Сыромятников становится убежденным противником политики Витте и часто выступает против него в печати, хотя в 1900 году этим людям предстоит пересечься для совместной деятельности, когда он будет командирован в Персию с коммерческой и, как можно предположить, разведывательной миссией. Внучатый племянник Сергея Николаевича Борис Дмитриевич Сыромятников, сделавший очень много для возвращения памяти о своем выдающемся родственнике, хранит записную книжку Сергея Николаевича периода его персидской командировки. По возвращении из Персии Сыромятников, как следует из его записной книжки, по настоянию великого князя встречался с Витте в Ялте и докладывал ему об итогах экспедиции[7]. Витте принял журналиста вежливо, но холодно.

Временное сотрудничество по делам в Персии двух вечных противников – великого князя Александра Михайловича и Витте – не изменило, однако, в целом негативного отношения Сыромятникова ко всей деятельности министра финансов на Востоке. В мае 1905 года уже после цусимской катастрофы Сыромятников писал в газете «Слово» [8]:




«Наше положение в Европе зависит от нашего положения в Азии, а не наоборот. Такой большой ум, как С.Ю. Витте, оценил эту истину, но он применил к проведению русского влияния в Азии способы акционерных компаний, которые наиболее отвратительны для азиатского миропонимания, и согнал на Восток алчных международных авантюристов, которые скомпрометировали его начинание, унизив в глазах китайца и японца русское имя ниже уровня европейских комиссионеров, продающих востоку залежалые произведения европейского перепроизводства».



И впоследствии Сыромятников неоднократно отзывался самым жестким образом о политическом курсе Витте и подчеркивал его зависимость от корыстных интересов банкиров и предпринимателей.

В конце 1920-х годов судьба позволила Сергею Николаевичу вновь обратиться к теме дальневосточной политики и уже на основании приведенных Романовым фактов подтвердить правильность сделанных им ранее выводов. В своих отправленных Бонч-Бруевичу Воспоминаниях, которые до сих пор не обнаружены архивистами, Сыромятников подробно описывал и всю дальневосточную историю, и свою роль в этом предприятии, вплоть до разрыва с Безобразовым в 1899 году. Подтверждая в письме свое авторство публикуемой ниже анонимной рецензии на романовскую книгу, Сергей Николаевич считал необходимым дополнить информационную основу книги материалами организованного безобразовцами в 1903 году Особого Комитета Дальнего Востока.




«Вам, вероятно, известна изданная здешним Восточным институтом книга Романова «Россия в Маньчжурии», составленная на основании документов 3-го отдела Общей Канцелярии Мин. Финансов, ― писал Сыромятников Бонч-Бруевичу в письме от 17 апреля 1930 года[9]. ― Я составил для нее, как и для других изданий Института, краткий Summary по-английски, который посылаю при этом. Книга Романова жестоко уличает Витте во лжи, которою он щедро сдобрил свои мемуары, но автор не познакомился с документами Канцелярии по делам Дальнего Востока, а также документами Ли Хун-Чжана, изданными в Китае, и потому его работа оказалась несколько однобокой».



Впоследствии писатель потратил много так и не увенчавшихся успехом усилий продать Литературному музею Бонч-Бруевича так называему Малиновую книгу (материалы Канцелярии Особого Комитета Дальнего Востока) с рядом документов, касающихся концессии на Ялу. Ему, как мы уже говорили, не удалось опубликовать в «Минувшем» фрагменты своих «Воспоминаний». Так что публикуемая нами английская аннотация к книге Бориса Романова на сегодняшний день может считаться последним произведением Сергея Николаевича Сыромятникова, опубликованным при его жизни.

В последующих статьях об этом человеке мы расскажем об интересной публицистической деятельности Сергея Сыромятникова в период революции 1905 года, а также о его работе в качестве агента российского влияния в США в 1915-16 годах. Хотим подчеркнуть, что этот цикл материалов родился при тесном сотрудничестве с родственником писателя Борисом Дмитриевичем Сыромятниковым, который проживает в настоящее время Петербурге и продолжает вести очень плодотворные розыски сведений и архивных материалов о своем двоюродном деде.

* * *

<Сыромятников С.Н.> Рец. на книгу: Romanov B.A. Russia in Manchuria (1892-1906) // Publications of the Leningrad Oriental Institute. # 26. Издание Ленинградского Восточного Института имени А.С. Енукидзе, 1929.

Брошюра имеется в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки, приложена к корпусу переписки С.Н. Сыромятникова с В.Д. Бонч-Бруевичем (1930-1933): ОР РГБ. Ф. 369. К. 347. Ед. хр. 18.

Когда острый скальпель русско-японской войны вскрыл гнойник российской политики в Манчжурии, вдохновитель и кормчий этой политики С.Ю. Витте, в своей вдохновенной полемике против генерала Куропаткина, затем в «Прологе к русско-японской войне», написанном по его указанию, и, позднее, в его широко распространенных «Воспоминаниях», попытался доказать, что та война явилась неизбежным следствием нарушения справедливых и миролюбивых принципов его дальневосточной политики. Оборонительный договор с Китаем, заключенный им в 1896 году, был нарушен разрешением царя кайзеру захватить Киао-чао. Именно он, Витте, страстно протестовал против захвата Порт-Артура. Он предотвратил аннексию Манчжурии, завоеванной российскими войсками во время восстания боксеров. Он потребовал эвакуации из Манчжурии в ускоренные сроки. Он боролся со всей силой против сумасшедших планов в Корее и Манчжурии, которые продвигали члены безобразовской камарильи, и он пал жертвой этих зловещих интриганов. Но во время национального унижения он простил своего изменчивого хозяина и спас страну в Портсмуте (штат Нью-Гемпшир).

Такая история о великом миротворце была изобретена и пущена в оборот им самим. Его читателям, а их было много, приходилось слепо верить его словам: их никто не мог опровергнуть, ибо архивы были закрыты для исследователей, а дипломатические ведомства ревниво охраняли свои секреты. Даже увесистая официальная история той войны не могла разрушить этот миф, поскольку была написана воинами, неопытными в политике и особенно в финансовой политике. И только Революция, открыв секретные архивы, дала возможность развеять легенду, в которую Витте с таким усердием и прозорливостью облек историю о самом себе.

Документы Третьей секции Генеральной канцелярии министра финансов, которые изучил автор «России в Манчжурии», предоставили ему замечательный и очень обильный материал, который позволил раскрыть истинную политику Витте на Дальнем Востоке, ее цели и ее средства.

Сибирь была завоевана казаками за шестьдесят лет, первый русский город за уральским хребтом ― Тюмень, основан в 1586 году, и первый русский город на Тихом океане ― Охотск в 1647. Первая экспедиция за уральский хребет для завоевания татарского ханства Западной Сибири, руководимая Ермаком, была организована Строгановыми, великими коммерсантами-авантюристами северо-восточной России. Позднее бандам казаков, которые искали «новых рынков сбыта» и накладывали дань в форме пушнины на местных жителей, оказали содействие агенты торговцев меха великой Московии, которые принимали участие в их отчаянных походах. Хотя великие мужи, которым мы обязаны присоединением Амурского и Уссурийского регионов: Муравьев, Невельской, Игнатьев, не относились к торговцам и бизнесменам, они понимали огромную роль Восточной Сибири для выхода к Тихому океану и всю важность будущего развития Владивостока.

Витте добавил к этой традиционной российской политике на Дальнем Востоке две новые персональные черты: как некогда директор крупной железнодорожной компании он был знаком с железнодорожным строительством и управлением, и в области транспортных перевозок его компетенция распространялась на вопросы тарифов и торговых преференций. Для него Манчжурия была дикой страной, и он был убежден, что железная дорога пронзит дикую страну, как вертел пронзает жирного петуха, и что впоследствии, когда железная дорога будет построена, он сможет зажарить этого петуха и предложить его на золотой тарелочке императору. С удивительным безрассудством он начал строить железную дорогу, имеющую стратегическое значение для России, на китайской территории.

Его предшественники на Дальнем Востоке понимали, что ревность соперников России к нашему захвату слишком больших кусков безлюдной земли в восточной Азии должна быть умиротворена, и именно по этой причине в 1862 году Владивосток был провозглашен порто-франко, и этот статус он сохранял до 1909 года. Но для Витте такой вариант был неприемлем, настолько тесным и обязывающим был его альянс с Францией, и поэтому он старался устранить всех конкурентов на еще не присоединенной территории. Его политика в Манчжурии была политикой монополии и жадной банкирской политикой, и именно она послужила причиной заключения англо-японского союза в 1902 году и последовавшей за этим войны.

Но книга Романова не только дает возможность внести серию исправлений в «Воспоминания» Витте, она дает новый материал для объяснения многих политических событий, произошедших перед русско-японской войной, которые оставались непонятными для сознания современников.

Так, попытка графа Ито вступить в Санкт-Петербурге в переговоры с Россией была разрушена вполне определенными заявлениями Витте о том, что «мы возьмем Манчжурию, чтобы использовать ее, как мы хотим, но мы отдадим вам Корею на определенных условиях», которые только ускорили заключение англо-японского союза. Стоит обратить внимание и на весьма конфиденциальное письмо графа Кассини Ламздорфу от 15 марта 1901 года, в котором сообщается об очень важном заявлении Джона Хея, тогдашнего государственного секретаря США: «мы полностью признаем право России использовать все средства, которые она сочтет необходимыми, для того, чтобы быть в состоянии не допустить повторения трагических событий прошлого года (восстания боксеров). Мы бы даже поняли, если бы она продвинулась дальше в этом направлении, в той мере, в какой она посчитала бы это необходимым для обеспечения ее интересов и планов, если бы мы получили заверения, что наша торговля при этом не пострадала и двери оставались бы открытыми». На самом деле это заявление явно шло вразрез с политикой неприкосновенности Китая, которая много раз провозглашалась США и которая теперь приносилась в жертву ради торжества принципа «открытых дверей».

На фоне фундаментальных провалов политики Витте, наивные усилия Безобразова и его друзей организовать в последний момент лесопильню в северной Корее и надежную российскую кампанию для привлечения иностранных денег в предприятия Маньчжурии, кажутся детскими и бесцельными, но они дали Витте весомый предлог сделать этих людей козлами отпущения за войну с Японией: ведь именно эти люди настаивали на расширении российской военной силы на Дальнем Востоке.

Потребовалось бы много больше места, чтобы перечислить все новые сведения, которыми богата книга Романова и которые бесценны для каждого исследователя китайской истории. Более того, она дает нам великий урок, что союз между Финансами и Правительством всегда угрожает миру в мире ради частной выгоды нескольких отечественных чиновников, находящихся в плену у международного Капитала.





[1] Этот факт серьезно повредил Сыромятникову в 1880-е годы, когда он на некоторое время был исключен из университета, но спас его в декабре 1918 года, когда, согласно семейному преданию, заступничество самого Ленина вызволило Сергея Николаевича из застенок местного ЧК. См. Сыромятников Б.Д. «Странные» путешествия и командировки «Сигмы» (1897… 1916 гг.). СПб., 2004, с. 92-93.

[2]О сотрудничестве писателя с Восточным институтом оставил любопытное свидетельство в своих мемурах писатель Борис Филиппов, оказавшийся после войны в эмиграции: «Году в двадцать пятом или двадцать шестом у моего дяди Сергея Андреевича Козина стал от времени до времени появляться то в его служебном кабинете, то на его квартире старый литератор, писавший главным образом в «Новом Времени» под псевдонимом «Сигма», Сергей Николаевич Сыромятников.

Как ни странно, его, литератора откровенно монархических убеждений, не арестовали и даже – до поры до времени – не отобрали его небольшого усадебного дома и огромнейшей ценнейшей библиотеки.        Но Сыромятников уже почувствовал, что это продолжаться долго не может, и поспешил продать свою библиотеку – о ее продаже и вел переговоры с моим дядей, проректором института. Библиотека, в которой было много книг по Востоку (Сыромятников изъездил в качестве корреспондента «Нового Времени» весь свет), была приобретена Восточным институтом, и я перелистывал у дяди немалое количество прекрасно переплетенных беллетристических и полубеллетристических книг самого Сыромятникова, писателя и публициста весьма плодовитого и бойкого.

Одна особенность этих книг меня чрезвычайно поразила: в книги были или вплетены или вклеены многочисленные любовные письма к автору дам и девиц, иной раз далеко небезызвестных. Я набрался смелости и спросил Сыромятникова, зачем он это делал.

– Видите ли, молодой человек, – отвечал он, – ведь это была моя личная библиотека. А я в своей художественной прозе ничего не выдумал, не присочинил. Почти все – правда истинная. Так вот, эти самые письма – это, так сказать, те реалии… ну, то, что в моих рассказах всего лишь несколько завуалировано». См.: Филиппов Б. Всплывшее в памяти. London, 1990, с. 159.

[3] Сыромятников сам впоследствии признавался в этом довольно открыто: ««Как каждый из русских, родившихся после Крымской войны и начавший сознавать нужды и задачи родины после берлинского конгресса, я был воспитан в недоверии к Англии и работал против нее на Дальнем Востоке и в Персии. Но я очнулся во время Бурской войны и имел мужество сознаться в этом. В нескольких статьях в «Новом времени» я доказывал, что гибель Англии была бы гибелью для России. Я полемизировал с К.А. Скальковским и он принужден был замолчать перед моими доводами. Мне говорили тогда, что нет основания мириться со страной, которую бьют какие-то буры. Англия оказалась дальновиднее. Она помирилась со страной, которая потерпела гораздо более серьезное поражение. И я считаю долгом вспомнить теперь тех публицистов, которые работали над сближением Англии с Россией. Это были покойный С.С. Татищев и здравствующий Г.С. Веселитский-Божидарович. Я не говорю об О.А. Новиковой, о протоиерее Е.К. Смирнове и о многих других известных работниках на других полях деятельности»

См.: Сыромятников С.Н. Англичане и мы // "Россия", 15-го января 1912 г., №1893.

[4] Об отношениях Сыромятникова и Вл. Соловьева см. очень обстоятельное исследование Е.А. Тахо-Годи «Если будете перепечатывать письма Вл. Сер. Соловьева (Вл. Соловьев, С.Н. Сыромятников, Э.Л. Радлов, Ю.Н. Данзас и др.) // Тахо-Годи Е.А. Великие и безвестные. М., Нестор-История, 2008, с. 143-195.

[5] Тихонов В.А. Двадцать пять лет на казенной службе (Двадцать пять лет отставного чиновника). Ч.2. СПб., 1912, с. 450.

[6] Лукоянов И.В. «Не отстать от держав…». Россия на Дальнем Востоке в конце XIX-начале XX вв. СПб., Нестор-история, 2008, с. 508.

[7] Запись в книжке Сергея Сыромятникова от 12/25 октября 1900 года: «Ялта. Был в 1 1/2 у Витте. Принял холодно. Сам: "Ну рассказывайте". Потом предложил курить. Я сидел у него час. На многие вещи он говорил: "Да, это вы писали". -

[8] См.: Сыромятников С.Н. Заметки писателя. XXVI // «Слово», № 157, 22 мая 1905 года.

[9]См.: Письма Сергея Николаевича Сыромятникова Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу. 1930–1933. ОР РГБ. Ф. 369. К. 347. Ед. хр. 18.

О сериале "Бесы" Хотиненко

Когда в 1913 году Московский Художественный театр задумал поставить инсценировку романа Федора Достоевского «Бесы» под названием «Николай Ставрогин», с решительным протестом против этого спектакля выступил Максим Горький. «Я предлагаю, — писал автор «На дне» в статье «О карамазовщине», — всем духовно здоровым людям, всем, кому ясна необходимость оздоровления русской жизни, — протестовать против постановки произведений Достоевского на подмостках театров».

Сегодня, конечно, никто не решится вместе с Горьким возмущаться Достоевским самим по себе. Гениальный писатель уже неподсуден никакой, даже рукопожатной критике, и потому весь либеральный негатив относительно выхода на телеэкраны неуместного сериала по роману «Бесы» обращается исключительно против режиссера Владимира Хотиненко. Тот, мол, якобы все исказил, переиначил, исковеркал, перевернул с ног на голову. Никто из критиков четырехсерийного фильма, однако, не задается вопросом, что конкретно извратил в «Бесах» Хотиненко и даже если он что-то извратил, то зачем он это сделал.

«Бесы» вообще не самый лучший роман для экранизации — отчасти по той причине, что он, как никакое другое произведение русской классики, подвергся жесткому цензурному насилию — в данном случае со стороны редактора Михаила Каткова, который исключил из опубликованного в его журнале романа целую главу «У Тихона». Сейчас  почти все, кто ставит или экранизирует это произведение, включает эту главу — Хотиненко не исключение, — что всегда усложняет повествование.

Ведь в книге с какого-то момента ее главный герой — Николай Ставрогин — вдруг исчезает из сюжетной линии и действие идет без него, пока на самых последних страницах, буквально в эпилоге произведения, читателю не рассказывается о предсмертном письме Ставрогина влюбленной в него Даше и последовавшем вслед за этим самоубийстве. Отсюда возникает при чтении романа ощущение, что мы имеем дело с двумя историями — о вовлечении Ставрогина в революционный заговор с помощью соблазна и об убийстве Шатова как предполагаемого доносчика ради сплочения группы террористов. Эти истории в книге логически довольно слабо связаны кроме участия в каждой из них на главных ролях беса № 1 — Петра Верховенского.

В сериале почти всё соответствует сюжету романа — и тем не менее режиссеру удается показать, что Верховенского вообще не волнует никакая местная «пятерка», что и в принципе дело революции в России его мало интересует, в отличие от присоединения к революции аристократа Ставрогина даже не как «Ивана-царевича», но как некоего грядущего сверхчеловека.

Верховенский — революционер не столько по Марксу или Бакунину, сколько по Ницше. Финальная сцена хотиненковских «Бесов», в которой Верховенский в Швейцарии улыбается маленькому сыну Ставрогина, справедливо интерпретируется как намек на пришествие нового кандидата в человекобоги. Отсюда же — весь сюжет бабочек, которых фанатично коллекционирует Ставрогин. В одной из ночных галлюцинаций Николай Всеволодович сам себе является в виде бабочки — и это означает, что именно ему и надлежит превратиться из куколки в некое более совершенное и страшное существо.

Итак, зря критики упрекают режиссера в том, что он хотел опорочить вслед за Достоевским революционеров и революцию — все эти «мелкие бесы» вроде Липутина или Лямшина даже отдаленно не ведают, что творят и чему и кому в конечном счете служат. И Шатова то им Верховенский приказывает убить отнюдь не для создания террористической ячейки, о которой верховный бес мгновенно забывает после устранения отступника, а только по той причине, что Шатов — единственный, кого еще немного стыдится Ставрогин и чьим советам («сходить к Тихону», например) он иногда следует.

Отметим, что в сериале отсутствует финал, связанный с преображением Степана Трофимовича, и евангельская притча об исцелении бесноватого остается как бы за кадром — Россия ни от чего не излечивается, и бесы как владели, так и продолжают владеть больной страной.

Но, пожалуй, главное, в чем Хотиненко кардинальным образом расходится с текстом Достоевского, связано с образом Даши. Начнем с того, что, согласно сериалу, она рожает от Ставрогина (если от Ставрогина, конечно?) сына, и по всей видимости, благодаря отпрыску оказывается владелицей как родового имения, так и горной виллы в кантоне Ури, где она в финале фильма и встречается с младшим Верховенским. В отличие от романа и черновых записей к нему, хорошо проясняющих некоторые темные места повествования, в сериале искренность любви этой героини к Ставрогину явно ставится под сомнение. Влюбленная женщина едва ли после смерти возлюбленного будет избавляться от главного, что осталось от него на память, — от той самой коллекции бабочек, которую Даша немедленно выбрасывает на съедение курам.

Еще один важное режиссерское искажение — в романе на вопрос Ставрогина, пойдет ли Даша за ним даже в том случае, если он выберет преступление, то есть даст согласие на убийство сумасшедшей жены, Дарья Павловна, цитирую по тексту, «вышла не оборачиваясь и не отвечая, закрыв руками лицо». В фильме Хотиненко она в ответ нежно целует Ставрогина, и, собственно, этот поцелуй, уверивший героя, что ему в случае чего есть к кому и куда уйти, и знаменует начало всей серии преступлений «бесов», приведших к целой горе трупов.

У меня нет никакого сомнения, что создатели фильма доказывают нам: Даша с ее, как сказал бы Максим Горький, «утешительством» и есть главное русское зло, основной источник и питательная почва всего нашего «бесовства». Не имея вот этой эмоциональной поддержки со стороны женщины, которая всегда примет и всё простит, Ставрогин мог бы остановить Верховенского и не отяготить свой грех разврата грехом пособничества в  убийстве. Причем скромная воспитанница в отличие от идиотов-революционеров, кажется, ведает, что творит. Даша по Хотиненко — это такой горьковский Лука, своим благодушием и всепрощением превращающий «бесовство» в неизменный атрибут национальной жизни.

В споре Достоевского и Горького режиссер сознательно или бессознательно оказывается на стороне последнего, что и делает его трактовку антиреволюционного романа далеко не тривиальной.

Вопрос, однако, в том, зачем он это делает, что конкретно символизирует в романе Даша, превращенная сценаристом из второстепенной фигуры произведения в чуть ли не главного его отрицательного персонажа.

Я вижу два возможных ответа на этот вопрос, но не настаиваю ни на одном. Первый — создатели фильма выбрали целью своей атаки не столько революцию и не столько либералов, которым они вообще не уделяют большого внимания, сколько русское православие, слишком миролюбивое и кроткое, слишком милостивое к злу. Тихон странным образом не настаивает на публичном покаянии Ставрогина и вообще относится к нему по фильму немного благодушно, точнее, со странным фатализмом. Это вызывает явное раздражение следователя, который уходит от старца со словами, что и он сам сомневается и не верит.

Но возможен и второй ответ: Даша в фильме олицетворяет собой отнюдь не православие, которое оставляет шанс спастись самому страшному грешнику, но политическую эмиграцию, то самое «пора валить на Запад», которое всегда остается в запасе у самого страшного и выскопоставленного смутьяна. Ставрогин хотел уехать в кантон Ури именно с Дашей, и этого относительно благополучного исхода своей судьбы он сам лишил себя повязанной на шее веревкой. Так что и в этом предположении нет ничего абсурдного.

Как бы то ни было, либеральные критики сериала Хотиненко напрасно упрекают режиссера в конъюнктурности, потому что в его экранизации мы имеем весьма любопытное толкование романа, далекое от аутентичного, но тем не менее отнюдь не притянутое за уши. Том Стоппард обращался с классическими произведениями Шекспира и Толстого гораздо более свободно, а то что позволено английскому драматургу, наверняка разрешено и российскому режиссеру.



Читайте далее: http://izvestia.ru/news/571844#ixzz33fI1oCiP

Глава из книги "Перестройка-2. Опыт повторения"

Глава из книги «Перестройка-2. Опыт повторения»

Образцом «русского викторианства» мог бы стать Александр Солженицын. Он был осколком того довоенного, то есть еще не перемолотого войной, но тем не менее разбуженного коллективизацией и индустриализацией поколения, которое уже было способно критически отнестись к советскому строю и психологически было готово к его преодолению. Именно на это поколение делали оправданную ставку русские мыслители первой эмиграции, евразийцы, Бердяев, Франк, кто справедливо считал, что коммунистическая власть, проводя индустриализацию и создавая новый городской класс, сама порождает своего могильщика — нового интеллигента, уже не скорбящего о своем разрыве с народом, органически близкого ему, но который при этом сохраняет критическое отношение к авторитарной власти. К этому поколению помимо Солженицына принадлежали Иван Елагин, Николай Ульянов, Михаил Коряков, Борис Филиппов, Леонид Ржевский — вообще очень многие представители так наз. второй эмиграции, феномена малоисследованного с социокультурной точки зрения.

В отличие от всех этих людей, которых террор 1930-х и война заставили повернуть против советской власти, Солженицын оказался после победы по эту, а не по ту сторону «железного занавеса», но с очень характерным для этого (я называю его «евразийским») поколения набором симпатий и идиосинкразий. Он не мог принять то, какими жертвами СССР выиграл войну, возложив вину за ее ведение на сталинское руководство, и он подобно почти каждому из этого поколения был далек от отождествления коммунизма и России. Отождествления, которое в отличие от того, что думал Солженицын, оказалось не только клеветой или пропагандой по причине того, что коммунизм привел Россию к победе в великой войне. И эта победа осталась в национальной памяти как непреложный факт истории, а все понесенные ради нее жертвы стали забываться спасенными от порабощения потомками.
http://gefter.ru/archive/8744

"Анна Каренина" Райта-Стоппарда

Соберу воедино то что писал в ФБ об этом фильме.

Прочитал наконец ту сам рецензию Быкова, вот о ком бы снять фильм как о воплощении разносторонней, действительно талантливой, точнее креативной, в целом трудолюбивой и гуманной, но безнадежно неглубокой, безнадежно плоской современной интеллектуальной России.

Что касается, самой "Анны Карениной", то это без сомнения абсолютно гениальный фильм, пожалуй, лучшая западная экранизация русской классики за всю историю Голливуда. За этим угадывается, конечно, гений Стоппарда, который один только мог так точно схватить гений Толстого и так тонко ему оппонировать. Это, разумеется, полемика с Толстым, в его лице - с русским славянофильством, вообще со многим. Но все это сделано с настолько тонким вживанием не просто в текст романа, а в то что конкретно хотел сказать Толстой, что не вызывает никакого возмущения.

Каренин в этом фильме (не у Толстого) - это просто непонятый не только развратным миром великосветского общества, но и всей вообще Россией, включая самого Толстого, русский Христос, если угодно, русский Мессия. И в этом смысле он выше Левина, который здесь выглядит как обычный посредственный человек, несколько нелепый

Каренин - это вообще подлинный национальный святой, которого не заметили, увлекшись князьями Мышкиными, Левиными, Алешами Карамазовыми. Тут же образный ряд построен на толстовской идее, даже идеологии, ложный великосветский, великолепный, но порочный и фальшивый мир в виде этого роскошного театра и есть подлинная действительность, крестьянская Россия, куда уходит Левин. И в конце мы понимаем, что дихотомия ложная, что гораздо более подлинная реальность - это луг в Царском селе, что это настоящий рай, который не заметила, проглядела Россия, которая и есть подлинная реальность, взрывающая и поглощающая ложный мир театра. И что она освящена истинно евангельской любовью Каренина к чужой, прижитой его женой от любовника девочке. Которая гораздо более возвышенна и таинственна, чем любовь Левина к своему ребенку. И в конце братские объятия двух детей на этом лугу - это и есть подлинно возвращенный России рай, который наша страна не увидела и не поняла и потому погибла.

Повторяю, ничего более гениального западный кинематограф о России не создал.

У Толстого Каренин - это добрый несчастный, но как и все в Петербурге, заблудший человек. И авторы фильма именно эту оценку и ставят Толстому и с ним всей России в упрек, Вы не увидели своего Христа, увлекшись добрыми, хорошими, но абсолютно тривиальными Левиными. Я уж не говорю о тех, кто видит нравственный идеал в самой Анне, но для Стоппарда такой взгляд настолько примитивен, что он даже не удосуживается с ним спорить Толстой же показывает Каренина человеком, сделавшим ставку на долг, на евангельские моральные законы, и на этом сломавшимся и в конце концов проигравшим. Именрно заблудшим. В фильме же это и есть подлинный герой всей русской истории. Притом там показано, что и его государственная работа - он проводит через Госсовет закон об инородцах, для чешского еврея Стоппарда. думаю, это играет свою роль, - имеет настолько важное значение, что она могла бы спасти Россию. Но ему наносят удар в спину, и он проваливает законопроект. Возможно, тут намек на Витте, но это уже слишком большой домысел.

Ну и, конечно, нельзя не обратит внимания на то, чтои финал "Анны Карениной" - это отсыл к знаменитому финалу "Ностальгии". И, думаю, крестьянский рай Левина - это что-то типа булгаковского "не свет, но покой". Не случайно, там в конце читают какое-то письмо о "зеленом луге", и ясно, что это письмо из рая.

Фармазон критикует мою статью об Обитаемом острове


Я не умею говорить на том птичьем языке, который в ходу у наших доморощенных постмодернистов, поэтому ограничусь лишь необходимыми пояснениями к тексту моего уважаемого оппонента:

Итак,
странник и его тень
Разовью немного анализ статьи Б.Межуева про «Обитаемый остров». Я отреагировал достаточно резко на его тезис об Андропове как символе «большей части советской интеллигенции 70х годов» - потому что ведь очевидно, куда этот тезис, совершенно ложный в ТАКОМ виде, растет — к путинской гебухе и ее обслуге Пушистым со товарищи. Но, конечно,куда интересней посмотреть, откуда рaстет такая деформация -и, главное — какое пространство предвместимости задает для мысли.

Хорошо, когда все очевидно. Только начнем с правильного цитирования - не "символом интеллигенции" был Андропов, а "символом ее надежд". Не одно и тоже, как минимум. Далее, "тезис растет" только в одном смысле - чтение Стругацких явилось одной из причин моего изначально крайне критического отношения к Путину. Я все время видел за ним Гайдара, СПС, Стругацких, Странника, ту самую таинственную контору, которая так смачно выведена в "Поиске предназначения" и которая, согласно этому роману, стоит за всем демдвижением и им погоняет. Отношение начало меняться именно в тот момент, когда стало понятно, что "Путин" - это все же не совсем Странник, прогрессоры и пр., что это хотя и крайне несовершенный, но все же национальный режим. Весь смысл статьи - в том, что если режим опять начнут менять люди, воспитанные на Стругацких, всевозможные прогрессоры, все вернется на круги своя и пойдет по новой. С предсказуемым безрадостным результатом.

Поражает крайняя двусмысленность статьи. Ок, Андропов-странник частично служил символом, частично воспитал некоторый круг «интеллигентов-прогрессоров». Сиречь тех, кто считает, что изменение Системы возможно лишь извне, что массы аборигенов — лишь расходный материал, ни на что не способный и что есть лучшие, чем автохтонные, идеи, по которым надо все переменить.

Так, с этим в принципе можно согласиться.

Но: им противостоящие люди Умника — названные «партией войны» и проецированные на «партию Шелепина-Семичасного» - странным образом оказываются авторами перестройки, ибо Яковлев — перекрасившийся член этой самой партии. Откуда такой вывод, в статье не сообщается, да и не важно. Важна сама установка «чума на оба ваших дома». Оба дома (про дом умника,правда, почти ничего не сообщается) объеденяет, видимо, интеллигентский страх «народных масс».

Яковлеву посвятил отдельную статью в АПН. http://www.apn.ru/publications/article1612.htm Думаю, в ближайшее время продолжить эту тему. Как раз "шелепинцы" не испытывали никакого страха перед "народными массами". Они хотели победы в "холодной войне" и справедливо полагали, что эта победа возможна. Другое дело, что эта победа едва ли была нужна России как цивилизации.


<...>


Итак, перед нами — описание мира Стругацких, как позиции демонического «абсолютно внешнего». Весь, целиком мир Стругацких — квинтессенция «интеллигентского» мира, мира беспочвенного и нигилистического.
Различия в нем — различия разного рода бесов.

Почти в точку, только здесь дело не в Стругацких, дело конкретно в СССР рубежа 1960-70-х. Я когда думал о той ситуации, чувствовал, что не было тогда правильной линии и правильной линии поведения. Россия слишком далеко зашла в отождествлении себя с "мировой революцией", впустила в себя столько "бесов", что изгнать их зараз было просто невозможно. Мир Стругацких - просто блестящее отражение всей этой всамделишной бесовщины.

Далее идет какая-то дежурная ерунда про АПН и Павловского. Это я все опускаю. 

Ненавидящий гайдаровских прогрессоров и горбачевских умников, по идее Б.Межуев должен, как и его шеф, видеть автохтонное спасение Родины в путинских Отцах?

Спасение Родины действительно может быть только автохтонное. Путинские отцы - реальность. Они свалились не с неба. Они - вполне закономерный результат эволюции "прогрессорского" режима 1990-х. Менять его, разумеется, надо, да и сам он уже меняется. Вопрос в том, кто будет его менять и с какой целью. Сосбственно, дискуссия на эту тему уже началась.

Так, что ли? Как он их, собственно, позиционирует? Статьи в надежде славы и добра и заодно с правопорядком в адрес этих людей Борис пописывал, я такое почитывал. Он писал с позиций «мудрого принятия действительности». То, что эти люди презирают свой народ едва ли не больше, чем прогрессоры с умниками, вместе взятыми, он, похоже, считал временным недоразумением. Исправимым вот-вот (гипотезу про демократизацию при выборе Наследничков я запомнил).

Фармазон все время припоминает мне ошибку, сделанную по итогам избирательной кампании декабря 2007 года, когда я, удивившись проходу "Справедливой России", решил, что Кремль готовит двух преемников для реального состязания на выборах. Ошибка есть ошибка, ничего не попишешь. Я как то не ожидал, что после такой избирательной кампании Путин решится выдвинуть Медведева. С Медеведевым я связывал и продолжаю связывать надежды, тем более что многое ему сделать удалось - в частности, добиться признания Южной Осетии и Абхазии. 

Те, кто ходил в Москве на демонстрации в 88-91 годах и стоял на защите ельциневского белого дома в 91, те, кто с одинаковым презрением относился и к партийным функционерам и гебухе в 70е, а Андропова воспринимал (по крайней мере до 83 года) как портрет среди портретов на демонстрациях — все эти люди — огромное большинство «интеллигенции» или «образованцев» - находятся вне схем Межуева.

Почему "вне схем", я же ведь говорю, люди искренне забыли, о чем думали пять лет назад. У нас это в порядке вещей.

Но есть еще совсем другой, не менее интересный аспект этой манихейской космогонии. Интересно заметить, что есть произведение, написанное примерно в тот же период, что и «Обитаемый остров», но неизмеримо более важное для Стругацких и их репутации: «Улитка на склоне». Оно не упомянуто Б. Межуевым вовсе.

Не упомянуто в данном тексте как и большая часть книг Стругацких.

Между тем это интересная двухтактовая машина, сопоставляющая два подхода к советской жизни в чистом виде: внутренне-органическо-благоутопический и «сопротивительно-совестливо-утопический». Перец, герой части «Институт», за которую Стругацкие имели большие неприятности, и, кажется, Антон, герой части «Лес», вполне себе цензуропроходимой.

На самом деле, его зовут Кандид. Антон - герой ТББ, другой Антон - один из героев ПКБ.

<...>

А Странник и ко — бледные клоны героев Института с Перцем во главе.

В какой-то степени это так. Перец - это как бы почти Горбовский из "Беспокойства". Странник и в самом деле - ухудшенная версия Горбовского. Но это тонкости.

Так вот: герой «Леса» наиболее ясно вскрывает христологическую суть героев-вопреки-всему у Стругацких. Вообще Христос в мир данной статьи Межуева (по слухам, ревностного христианина)не вписывается никак.

Позволю себе промолчать из скромности и недоумения.

Борис Межуев — внутри нюансов позиции Инквизитора, его внутренних антиномий. Именно под эту позицию препарируется мир 70х и те силы, которые опрокинули советский морок — а скоро опрокинут, надеюсь, и морок путинский. Христос в инквизиторскком политтехнологическом мире, частью которого является Б.Межуев — нонсенс, дурачок и преступление. Первый кандидат на шельмование и нейтрализацию. Это — самое провальное во всем политтехнологическом бомонде, раковой опухоли, по которой вползли наверх гебушные мертвяки. Сила чистого нигилизма, реактивная по отношению ко всякой благодати, ко всяким максимам. Есть Народ, Странники и их тени — хорошие советники и деструктивные силы. Вот он, топос «последнего убежища для негодяев и папуасов».

Автор упрямо выдает мир Стругацких за "мой мир", получается какая-то каша. Рациональное зерно здесь только одно - ОО Стругацких, думаю, написан под влиянием "Мастер и Маргариты" (она опубликована была за два года, по моему, до начала работы над ОО), а на образ Пилата безусловно повлиял образ Великого Инквизитора. Это и в самом деле преемственность - Инквизитор - Пилат - Странник. И любопытно, что одному противостоит Христос (и симпатии автора на стороне Христа), другому - слабый и не имеющий никакого отношения к реальной жизни Иешуа, а третьему - уже и совсем не Христос, а комсомолец будущего, в конце концов обескураженный той правдой о реальности, которую открывает ему Странник. У Стругацких все это доведено до безвкусного конца в "Отягощенных злом", где как бы Странник отождествляется с Христом под именем Демиурга только для того, чтобы потерпеть фиаско в устроении "дел земных". Для зрелых Стругацких  Христос слишком связан с Инквизитором, и потому они отвергают их обоих, тем самым косвенно подтверждая неокончательную безблагодатность Инквизитора. О чем, кстати, есть намек и у самого Достоевского.

Иначе говоря: точка, из которой описывается и критикуется некоторый мир бесов-разрушителей — в лучшем случае — позиция одного из бесов среди прочих, в худшем — генерализированная точка схождения всего того, с чем хочет бороться Б.Межуев и что инкриминирует некторой сконструированной «интеллигенции». Смам позиция этого «абсолютного внешнего», на которое пытается наехать Б.Межуев — скорее внутренняя лигитимирующе-терапевтическая протезная позиция из его собственного политтехнилогического мира, в котором властвует утопия «правильного идеального Института». Не знаю, отводит ли он себе роль Перца, примеряет ли ее на себя — но тенденция именно такова.

Тут есть о чем поразмышлять на самом деле. Если бы Фармазон был бы чуть повнимательнее к моим текстам, он мог бы разглядеть своим постмодернистским оком, что абсолютно-внешним наблюдателем для меня выступает Россия, и я как бы инкриминирую и Умнику, и Страннику, что они как раз занимают к России необходимо внешнюю позицию. Как реальные игрокив реальной ситуации рубежа 1960-70-х. Равно как и вся интеллигенция. Иными словами я как бы встаю во внешнюю позицию ко всем игрокам, отождествляя себя с объектом их наблюдения, делая как раз их этим объектом. Притом что я действительно считаю, что  в интересующее меня время, то есть на рубеже 1960-70-х Россия как субъект просто отсутствовала. От ее лица не то что никто не говорил, и невозможно было говорить, оставаясь игроком. Попытался Солженицын в "Письме вождям". И тут же оказался выброшен и из страны, и из пристойного интеллигентского дискурса. И потом сам старался не вспоминать о своей попытке. А вот сейчас я считаю, от лица России стало можно говорить. Может быть, впервые за 300 лет.  

Иначе говоря — мир Стругацких, как он его описывает — трасгрессивное обустроение сувереннсоти собственного я, симулирующего критичность в мире, в котором занятие критической позиции просто невозможно хотя бы потому, что вита актива, с идеалом подручности, радикально превалирует над вита контемплятива.

Это, видимо, опять намек на Павловского и ФЭП и потому опять мимо кассы.

Строго говоря, спор «ученых» с «политтехнологами», подспудно определяющий контекст размышлений Б.Межуева, - и есть спор вита контемплятива с вита актива.

Чтобы это понять, надо иметь в виду, что для Фармазона Россия и ее субъектность - политтехнологическое изобретение. Россию придумал условный Павловский. Если мы согласимся с этим допущением, тогда действительно есть только Умник и Странник и окружающие их Отцы. А попытка Межуева отстраниться от этого морока и занять критическую позицию по отношению к нему, столь же безнадежна как и усилия Переца прорваться из Управления по делам Леса в сам Лес. Нет никакого Леса, есть одно Управление, Лес придумал ФЭП, чтобы дурачить Перецов. Спорить с этим тезисом бесполезно, знаю только одно - если мы опять выведем Россию за скобки, тогда бессмысленны все претензии к миру Отцов. В конце концов, большинству там хорошо, а те кому плохо могут выбирать: смерть или власть. Это и говорят Стругацкие устами Колдуна, в этом мире все устроено разумно, все на своих местах. Поэтому если бы России не было, ее нужно было бы придумать. Но я то не считаю, что ее нет, я считаю, что она была и будет. Просто ТОГДА ее как бы не было. "Заснуть красавице не трудно и затуманилась она"

<...>

И, конечно, интересно заметить лично мне для себя, что весь тот контекст, в который пытается встроить Стругацких Б.Межуев - контекст постколониализма. Мало отличный, между прочим, от африканского. Но инетресно-то ведь то, что постколониализм как слепое пятно своих занятий политтехнологи, сабирающие свое я трансгрессией абсолютно внешнего - отказываются опозновать. Их я - симуляция хрен знает какого порядка. И здесь - интересная туземная специфика, отделяющая от Африки.

Постколониализм - это пожалуй. Но почему обязательно африканский? Но почему не индийский, не бразильский? Не северо-американский наконец?

Об этом, собственно, финал статьи, который написал Максим Жуков. Пока не обретем субъектность, ту самую, в терминологии Фармазона, постколониальную, у нас всегда будут Странники. Но в том то и дело, что здесь нет полного цикла, что за это время что-то произошло, что может вывести нас из этой самой "бесовщины" рубежа 1960-70-х. И задача состоит в том, чтобы за постмодернистской болтовней не потерять снова то что с болью и мучениями последних четырех десятилетий удалось таки обрести.

О статье Андрея Ашкерова

Я человек примитивный, изъясняюсь просто, что такое "предельность политического" не ведаю, поэтому основной тезис этой статьи для меня звучит следующим образом: Солженицын - это Башмачкин от политики. 

В некоторой степени это пересекается с фармазоновскими намеками, смысл которых, насколько я могу понять,  в следующем: был бы Солж и в самом деле "политик", стал бы не книжки пописывать, а вступил бы в Медельинский картель, солнцевскую братву и стал бы делать реальные дела (подтекст: в России только они и реальные).

Проще говоря, Солженицын виноват не в том, что он не Сахаров, а в том, что он не Япончик. Если ты не просто "совесть нации", "слеза ребенка" и пр., а конкретный чел, тогда твой путь - не в  "Новый мир" к Твардовскому, а... к конкретным пацанам за конкретными бабками. Солж этого не понял, и пролетел мимо кассы.

Потому то он и "маленький человек", дело не в поклепе на страну,  а в том, что "большому челу" не нужны Иваны Денисовичи, большие сами гнобят их пачками.

Ну в общем дискурс понятен, разница между Ашкеровым и Фармазоном только в том, что один говорит за "всю Одессу", то бишь за весь мир, а другой указывает на российскую специфику.

В принципе оба правы. И оба ошибаются. Ошибаются, что упрямо не хотят видеть в писателе "победителя", настаивая на его поражении. Между тем, никто не видит его фундаментальных побед, просто не замечая их. Например, отношение к Февралю. Ясно, что без "Красного колеса" отношение к "февралистам" в перестроечной России было бы совершенно иным. Огромнейшая победа для писателя и историка.

Далее. Отношение к еврейскому вопросу. Солженицын просто "курировал" этот вопрос на протяжении 30 лет. Фактически он его "открыл" в соловецкой главе  "Архипелага", он же и "закрыл" в "200 годах вместе". После этой книги разговоры о еврейском участии в революции утратили всякую остроту скандальности. Дискуссия прекратилась сама собой.

Отношение к либерализму. Отношение к имперской политике царизма. Практически все тезисы публицистики Солженицына тут же обретали статус чего-то самодостоверного (кстати, зачастую совершенно напрасно).

Башмачкин, меняющий страну и мир, - это уже, как минимум, Поприщин либо Ракольников либо, того и гляди, сам Николай Ставрогин.