Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Из книги Армена Григоряна "Призраки Крематория"

«Иллюзорный мир» - по ту сторону культуры

Примерно в августе 1989 года, мы с моим старинным другом Дмитрием Дробницким, ныне известным политологом, пишущим на темы американской политики, задумали статью о связи творчества Борхеса и песен рок-группы «Крематорий», особенно из альбома 1987 года «Иллюзорный мир». Мы увидели что-то аналогичное постоянной борхесовской теме «горящей Библиотеки» в строчках из песни: «Я открыл в океане крохотный остров, построив трубу из пепла книг». Еще более существенным признаком этого сходства казался нам пронизывающий новеллы Борхеса культ смерти как единственного условия сохранения личности в мире нескончаемых, порождающих друг друга текстов. 

«Крематорием» в целом, и «Иллюзорным миром» в особенности мы увлеклись примерно с начала 1989 года. В принципе, многие композиции этой группы – это любимые песни московского (и не только московского) студенчества – особенно «Таня», «Америка», «Безобразная Эльза». Но тут было еще что-то, связанное с тем временем. В стихах Армена Григоряна мы почувствовали соединение двух тем. 

Collapse )

(no subject)

"На что ты надеешься? На туман"


Так назвался рассказ одного писателя, на который я совершенно случайно наткнулся в 1991 году. И туман там был вполне конкретный - 1987 года - который стоял с 17 октября по 22. Самолеты не вылетали, машины ездили с замедленной скоростью. Потому что стояла исключительно сухая осень, теплая, почти без осадков. И я говорю, время было очень плотным, и причиной тому было вот это открытие шлюзов, причем сразу всех одновременно. Нам открывалось одновременно и национальное прошлое, и западное настоящее, Собственно, и рассказ то Бычкова был на тему того, как туман спас коммуну хиппи от их уничтожения сторонниками национального сплочения. 

Рассказа, возможно, был не самый великий, но удивительно то, что я его прочел сразу после повести Кортасара «Экзамен», где по ходу действия над городом тоже сгущался туман. И я как раз и вспомнил конкретный туман 1987 года, и тут мгновенно и случайно наталкиваюсь на рассказ с таким заголовком, где речь, видимо, и шла о том самом времени.

И я почувствовал тогда, что это какой-то знак свыше, что время это должно в каком-то качестве обязательно вернуться, и самое главное, что по существу оказался прав. Это время возвращалось неоднократно в моей жизни, и очень по разному и даже  ощутимо конкретно, и даже издевательски конкретно. 

Возвращается оно всегда по разному и всегда непредсказуемо, совсем не так, как можно было бы себе представить. 

Достоевский и текст нашей жизни

1987 был для меня великим годом еще и потому, что в этот год у меня был роман. Не любовные отношения, а именно художественное произведения. Я знал, что напишу роман, постоянно обдумывал персонажей, придумывал сюжет. Собственно, там должно было быть два сюжета — практически не пересекающихся, никак между собой не связанных событийно. Только случайным и ни к чему не обязывающим знакомством двух главных героев. Ну один — это был как бы я сам, московский школьник старшего класса из района новостроек, что имело для сюжета определенное значение. А вторым героем был хиппи — у этого героя был реальный прототип, в настоящий момент весьма известный персонаж. Оба сюжета должны были развиваться в одно время — а именно в Страстную неделю 1987 года, захватывая и часть предыдущей недели, то есть примерно с 9 апреля по 19. 

Collapse )

Тексты о бессознательном

Несобранные тексты Вадима Цымбурского

(no subject)

Владимир Соловьев и Москва

         https://politconservatism.ru/articles/vladimir-solovev-i-moskva?fbclid=IwAR26hZTPMP6FsSDMnSPPuFveU2o_grHnGdFFCkhF7ubHUV7pyxHJieYnjgk

«Крепчайшими цепями прикован я к московским берегам…»

Вл. Соловьвев 

От автора. Предлагаемая вниманию читателей РI статья «Владимир Соловьев и Москва» была написана в 1997 году и вскоре опубликована в изданном РГГУ под общей редакцией Г.С. Кнабе сборнике статей «Москва и «московский текст» русской культуры» (М., 1998). При написании этого текста я, по-моему, бессознательно, исходил из того предположения, что знаменитое, идущее от Александра Блока и Андрея Белого разделение  «ночного» и «дневного» образов Вл. Соловьева – то есть поэта-мистика,  философа-романтика и автора причесанных и гладких метафизических текстов  — прямо соотносится с теми двумя городами, в которых ему довелось  проживать в 1890-е годы. «Дневной» Владимир Соловьев – это Соловьев «московский», друг Сергея Трубецкого и Льва Лопатина, участник редакционного кружка «Вопросов философии и психологии»,  а «ночной» – «петербургский». Это Соловьев зимних морозных ночей,  неотапливаемых комнат, инфернальных видений, а также странных,  необъяснимых знакомств и дружеских связей. К концу наших последних 90-х  этот дружеский круг «петербургского Соловьева» еще был практически не  изучен, и я надеялся стать первым, кто опустится на эту «темную лунную  сторону» соловьевского творчества. 

Collapse )

Из новогоднего интервью на сайте РИ

http://politconservatism.ru/interview/rossiya-ne-revanshist-leopard-no-izolyatsionist-dikobraz

И еще одно, может быть, главное. В 2016 году мы почти что выиграли весь мир, но при этом проиграли собственное общество. Общество в России находится в ужасающем состоянии. Есть очень активное, очень влиятельное в разных культурных и академических средах меньшинство, которое в своей ненависти к большинству, его ценностям и представлениям, к режиму и Путину, постепенно теряет человеческий облик, что стало особенно заметно по реакции некоторых представителей этого меньшинства на сочинскую трагедию ТУ-154. И есть такое инертно-пассивное большинство, которое ужасается меньшинству и в общем радуется только тому, что не его представители сегодня у власти. Промежуточное пространство, своеобразная полая мембрана между большинством и меньшинством, заполнена в основном циниками всех мастей.  При этом от большинства все время отпочковываются разного рода радикальные группы, которые выражают полное непонимание, почему власть, которой они продолжают верить, относится к меньшинству с присущей ей толерантностью. Хотя представители меньшинства в своих высказываниях давно перешли все допустимые рамки, нарушили все писаные и неписаные законы и т. д.

При этом молодежь, насколько я могу судить по студенческой аудитории, глядя на все происходящее, постепенно, но неуклонно тяготеет в сторону меньшинства, каких-то его умеренных сегментов. В Москве открылось около двадцати книжных магазинов «Республика» — работники этих торговых точек говорят, что эти магазины предназначены для молодежи. Молодежь туда действительно валит толпами: поразителен ассортимент этих магазинов: минимум истории (в основном история Запада, почему-то особенно много книг Черчилля и о Черчилле), околоноля философии, много книг по дизайну, фотографии и урбанистике, много естественнонауч-попа, беллетристика и разного рода сувениры — всё, что нужно для продвинутых в определенную сторону молодых людей, «без вредных патриотических закидонов». И молодежь охотно потребляет именно эти модные книги из серии «обо всем кроме главного». А для тех, кому такой мир кажется скучным, есть телеканал «Царьград».

Год мы пытались доказать нашим читателям, что «демократия» — это нечто иное, чем представление о неизбежности победы Хиллари Клинтон, а консерватизм отличается от культа Ивана Грозного. Вне зависимости от того, удалось нам это или нет, будем двигаться тем же курсом. Ибо только этим курсом мы движемся в будущее.

Статья о Витте с сайта Терра Америка

    На этой неделе в газете «Известия», поминая покойную Маргарет Тэтчер, я сопоставилкульт последней в наших либеральных кругах с культом Сталина в кругах патриотических. И тот и другой культ объединяет стремление к жестким мерам: в одном случае – обвальная приватизация с массовой безработицей, в другом случае – массовый террор с ГУЛАГом. Все остальное попахивает сомнительным троцкизмом, а то и еще хуже. Впрочем, не так мало в нашем Отечестве и тех, кто преспокойно исповедует зараз оба этих культа: индустриального диктатора и «железной леди» – борца с собственной промышленностью.

    В основе обоих «культов» – желание жесткости, силы, мощи, не важно куда и на что направленной, просто в качестве альтернативы мягкости, расслабленности, гуманности. Мы задались вопросом, существует ли в истории российского государства фигура, которая была бы альтернативной каждому из обозначенных культов. И так чтобы при этом не восприниматься олицетворением слабости, неудачи и поражения.

    Такая фигура есть, и разговор об этом человеке мы уже начали на сайте Terra Americaвместе с известным российским историком Сергеем Степановым. Этот человек – первый премьер-министр России Сергей Юльевич Витте. Насколько мне известно, ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге нет ни одного памятника этому человеку[1]. Рядом с нашим Белым домом высится чугунный монумент другого выдающегося русского премьера – Петра Столыпина. Между тем, памятник Витте был бы здесь более уместен, поскольку именно усилиями Сергея Юльевича в России был образован первый единый кабинет министров под его собственным управлением.

    Хотя о Витте написано множество работ и в России, и в США, публично он, конечно, недооценен потомками. Сделал он для них, между тем, немало. Он построил Транссибирскую магистраль, введя золотой стандарт, он начал развивать отечественную индустрию, фактически он же инициировал крестьянскую реформу, осуществленную затем в 1906 году Столыпиным, он отменил выкупные платежи для крестьян. Наконец, с его именем связана первая русская конституция – Основные государственные законы 1906 года и более ранний Манифест 17 октября, открывший в нашей стране эру представительного правления.

    Витте был откровенным противником вовлечения России в обе роковые для нашего Отечества войны – русско-японскую и Первую мировую, и он прилагал все усилия для того, чтобы российская дипломатия и в отношениях с Китаем, и во взаимодействии с самыми разными кругами на Западе пользовалась методами, как бы мы сегодня сказали, «мягкой силы» – то есть убеждения и экономического интереса, а не силового шантажа.

    Историки разных направлений, начиная с автора фундаментальнейшей «России в Маньчжурии» Бориса Романова и кончая современными представителями критической к Витте петербургской школы, сделали немало, чтобы бросить тень на репутацию самого известного русского министра финансов, подвергнув сомнению, часто обоснованному, буквально каждый пункт его трехтомных мемуаров. Московские историки, странным образом, всегда были гораздо более благосклонны к выдающемуся петербуржцу – стоит сравнить работы того же Бориса Романова с сочинениями Анатолия Игнатьева или же Сергея Степанова. Но авторитет петербургской школы оказалось не так просто поколебать.

    И по линии «мягкой силы» у Витте обнаруживались серьезные проблемы. Начать с того, что Витте менее всего походил на воплощение какой бы то ни было «мягкости»: он был человеком весьма грубым, даже немного бравировал в светских кругах своей провинциальной неотесанностью. Его мемуары в общем нелегко читать без смущения – слишком очевидно он обеляет и превозносит самого себя и очерняет всех остальных, в первую очередь – Николая II. Его дальневосточная политика подверглась всестороннему критическому разбору со стороны Бориса Романова и его последователей, которые сочли ее столь же авантюрной и захватнической, как и политику его противников из так называемой «безобразовской группы».

    И в самом деле, проведение железной дороги по территории другого государства, Китая, и при этом под охраной специальных войск, все это весьма походило на территориальный захват или подготовку к нему. Конечно, как только во время боксерского восстания дорога подверглась нападению, сразу в военном министерстве России встал вопрос о необходимости присутствия российской армии в Маньчжурии. Витте сколько угодно потом в мемуарах мог распекать военного министра Алексея Куропаткина за то, что он сорвал всю красивую игру – игра с самого начала была обречена.

    Даже, казалось бы, безусловные достижения Витте в деле заключения Портсмутского мира сегодня сталкиваются с разоблачениями историков: петербургский исследователь Игорь Лукоянов опубликовал большой труд о всех перипетиях заключения мира в Портсмуте, в котором он доказывает, что Витте был готов отступить перед требованием японцев заплатить их стране контрибуцию, и только жесткая команда из Петербурга заставила его дать отпор представителям страны Восходящего Солнца.

    И все-таки, несмотря на все эти критические замечания, у нас, пожалуй, нет иной фигуры, кроме Витте, которая могла бы служить для нас символическим ориентиром для будущей индустриализирующейся России. Да, Витте – не ангел и в отличие от Столыпина не герой монархии без страха и упрека. Но он был человеком, реально понимавшим (и понимавшим несомненно лучше Столыпина), что, оставаясь аграрной периферией Запада, Россия будет сметена со сцены мировой политики своими соседями – Германией, Японией, США. Ну конечно, индустриальный подъем Китая он предвидеть не мог. Разумеется, он опирался в том числе на мировой финансовый капитал, но в отличие от наших сегодняшних олигархов, он стремился использовать чужие деньги для развития своего Отечества, а не российские деньги – для обогащения активов западных банков.

    Да, он был, совершенно очевидно, империалистом, таким же как и лидеры всех западных держав того времени. И все же использование им в политических целях анти-колониальной риторики, вся эта идеологическая игра, абсолютно недооцененная ни современниками, ни потомками, может считаться первым серьезным использованием фактора «мягкой силы» в отношениях с азиатскими партнерами. До этого смотреть на Восток иначе как на добычу никому и в голову не приходило. Витте во всяком случае придумал что-то очень оригинальное – соединение американских методов экономической экспансии с пред-евразийскими рассуждениями об «азиатской душе» России, которые развивал ближайший компаньон Витте по дальневосточным делам, князь Эспер Эсперович Ухтомский. Тогда все это не сработало, но это не означает, что не сработает вновь в каких-то новых взаимоотношениях с восточными державами.

    В американской историографии еще с 1960-х годов идет знаменательный спор двух направлений в изучении того, что часто называется «индустриализацией Витте». Столкнулись точки зрения двух эмигрантов. Немец по происхождению, профессор Колумбийского университета Теодор фон Лауэ в своем фундаментальном исследовании 1963 года «Сергей Витте и индустриализация России» попытался доказать, что преобразования Витте, причем как экономические, так и политические, не имели никакой перспективы, поскольку их попросту не могла поддержать необразованная крестьянская Россия. Весь проект Витте якобы держался исключительно на международных кредитах, а следовательно, он вел к зависимости страны, которую она не могла себе позволить. Никакой альтернативы большевизму, осуществившему тоталитарными методами промышленную революцию, индустриализация по Витте не представляла.

    С точкой зрения фон Лауэ был не согласен другой американский эмигрант, уроженец Одессы, один из крупнейших теоретиков экономический модернизации, гарвардский профессор Александр Гершенкрон, который в соответствии со своей теорией «преимуществ отсталости» полагал, что темпы роста российской индустрии до Первой мировой войны были настолько значительны, что Россия могла бы в течение быстрого времени догнать развитие страны.

    Спор этих двух концепций, которые так и принято именовать – пессимистической и оптимистической – идет в США до сих пор. Последняя из крупных биографий Витте в США – книга профессора Университета Вандербильта Фрэнсиса Вчисло «Из истории имперской России. Жизнь и деятельность Сергея Витте» 2011 года скорее склоняет чашу весов в сторону оптимистической концепции, при том, что автор в более ранних публикациях обращал внимание на целый ряд иллюзий, которыми был преисполнен влиятельный министр финансов. Впрочем, одной из этих иллюзий и посвящена эта книга, а именно не оправдавшей себя надежде русского реформатора на самодержавный строй, якобы более благоприятный для осуществления масштабных социальных трансформаций. Вчисло рассказывает о столкновении Витте с Николаем II, плохо подготовленным для монаршего служения, и с его супругой, которая опасалась слишком честолюбивого первого министра, не слишком почтительно относящегося к своему императору.

    Так или иначе, спор о Витте, его экономических преобразованиях и непривычной для русской дипломатии стратегии «мягкой силы», продолжается в американской историографии. Уверен, что все эти историографические споры в скором времени приобретут особую политическую актуальность и для России, поскольку нашей стране предстоит рано или поздно пережить третью волну технологического обновления. И будем надеяться, произойдет это без тех эксцессов, которые неотделимы в нашем восприятии от подвигов строителей Магнитогорска и Кузнецка. Так что будем следить за американским спором о наследии Витте, который перекликается с нынешними острыми дискуссиями о судьбе – далеко не гарантированной – индустриальной Америки.




    [1] Справедливости ради надо сказать, что в Москве в Южном Бутово именем Витте названа аллея. В Иркутске должен был быть установлен памятник министру в честь создания им Транссиба, но, кажется, вопрос не решен до сих пор. На железнодорожном вокзале в Нижнем Новгороде установлен бюст министра.

    Смерть сайта Терра Америка

    Поскольку сайт Terra America,  похоже, приказал долго жить - хочу восстановить свой блог в ЖЖ за счет размещения некоторых погибших текстов:

    «Союз между Финансами и Правительством всегда угрожает миру в мире!»
    Сергей Сыромятников против Сергея Витте


    Terra America посвятила целую серию материалов деятельности первого русского премьер-министра и, наверное, самого известного министра финансов империи за всю ее историю Сергея Юльевича Витте. Фигура Витте и его политика заинтересовали нас в качестве положительного примера использования «мягкой силы» в российской внешней политике. Речь шла о двух крупных деяниях Витте: так называемом «мягком» экономическом проникновении России в Маньчжурию, увенчавшемся строительством южной ветви Транссиба по территории Поднебесной, и успешном проведении переговоров в Портсмуте, в процессе которых Витте заручился симпатиями американской прессы.

    В предуведомлении к нашим предыдущим публикациям мы говорили о том, что положительная трактовка политики Витте, на которой настаивали наши собеседники – исследователи биографии великого министра финансов: Сергей Степанов и Фрэнсис Вчисло – разделяется далеко не всеми крупными историками. Пионером в плане переоценки дальневосточной политики Витте стал ленинградский историк Борис Романов, который в 1928 году выпустил в свет уникальное по источниковедческой базе исследование «Россия в Маньчжурии».

    Романов положил начало критическому переосмыслению той версии событий, предшествовавших началу русско-японской войны 1904-05 годов, которая была сформулирована Сергеем Витте – в начале в написанном по его заказу и с использованием его архива сочинении Бориса Глинского «Пролог к русско-японской войне», а затем в вышедших после его смерти в 1920-х годах знаменитых «Воспоминаниях».

    Всю вину за катастрофический для российской государственности разворот событий Витте возложил на министра иностранных дел Михаила Муравьева, который в 1898 году настоял на захвате Порт-Артура, затем – на военного министра Алексея Куропаткина, главного инициатора оккупации Манчжурии после боксерского восстания 1900 года. И наконец – на участников группы генерала Александра Безобразова, которые настаивали на смене дальневосточной политики и отставке ненавистного министра финансов. Безобразовцы добились в конце концов смещения Витте с поста министра в августе 1903 года. Если Витте хотел «мирного» экономического проникновения в Китай, то безобразовцы говорили, что России не следует обольщаться «мирным» характером всей нашей дальневосточной экспансии – столкновение с Японией неизбежно, и империи следует заранее готовиться к войне.

    По существу, исследование Романова, в котором, впрочем, нашлось много жестких слов и по поводу безобразовцев, свидетельствовало о том, что члены этой группы, как бы к ним ни относиться, были правы в своих оценках восточной политики министерства финансов. Курс Витте и в самом деле логически вел к войне с Японией, и ничем кроме войны его политика экономического проникновения, со строительством железных дорог по китайской территории, завершиться не могла. Поэтому методы безобразовцев – приготовление к войне под видом коммерческих операций – более традиционные для империалистической державы – были более надежными, чем «новый курс» Витте.

    Книга Бориса Романова вызвала определенный энтузиазм среди еще живых безобразовцев, в особенности тех участников их предприятий, кто еще оставался в России. Фактически советский историк признал правоту тех деятелей из ближайшего окружения Николая II, кто предупреждал его о том, что разворот на Дальний Восток должен завершиться конфликтом с Японией. Ближайший соратник Безобразова офицер и предприниматель Владимир Вонлярлярский в своей изданной в Берлине в 1939 году книге «Мои воспоминания» писал, что накануне своего отъезда из Советской России он встречался с Борисом Романовым и сообщал ему о своем положительном впечатлении от книги «Россия в Маньчжурии».

    У нас есть свидетельство о другом положительном отклике на книгу Романова, который оставил другой, правда, временный участник безобразовских мероприятий – СергейНиколаевич Сыромятников. Этот отклик написан на английском языке в качестве библиографического обзора Ленинградского Восточного Института. Он был обнаружен нами в хранящемся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки фонде Директора Государственного литературного музея, бывшего управляющего делами Совнаркома Владимира Бонч-Бруевича. В начале 1930-х годов Сыромятников вел активную переписку с Бонч-Бруевичем, надеясь добиться публикации хотя бы части своих «Воспоминаний писателя» в издаваемом Бонч-Бруевичем альманахе «Минувшее». Бывший соратник Ленина вроде бы даже выбрал для публикации небольшой фрагмент воспоминаний, посвященный старшему брату вождя Александру Ульянову, с которым Сыромятников приятельствовал в юности и с которым он вместе состоял в Студенческом Научно-литературном обществе при Санкт-Петербургском университете[1]. Но и эта публикация не состоялась, по слухам, в силу несогласия с ней сестры обоих Ульяновых Марии Ильиничны.

    О самом Сергее Николаевиче Сыромятникове Terra America намерена подготовить целую серию материалов. У нас есть целый ряд поводов, чтобы уделить этому человеку долю внимания наших читателей.

    Осенью будущего года исполнится 150 лет со дня его рождения. Ушел Сыромятников из жизни почти 80 лет назад, 10 сентября 1933 года. Он умер в Ленинграде в 69 лет. Конечно, судьбу этого человека при Советской власти нельзя назвать счастливой, но, с другой стороны, у многих других ведущих сотрудников «Нового времени» жизнь сложилась еще трудней: Михаил Меньшиков был расстрелян ВЧК 20 сентября 1918 года на берегу Валдайского озера, хороший знакомый Сыромятникова и тесть Николая Гумилева писатель Николай Энгельгардт умер от голода в блокадном Ленинграде в феврале 1942 года. Сыромятников в очень тяжелых условиях, имея на иждивении пятерых детей, включая четырех детей его брата Павла Николаевича, жил на оставленном ему в пожизненное пользование ВЦИК хуторе Ореховно и даже сотрудничал на внештатной основе как библиограф с Ленинградским Восточным Институтом[2].

    Другая причина для нашего сайта обратиться к памяти Сергея Сыромятникова – то обстоятельство, что именно этот человек в конце XIX–начале XX века наиболее ярко выразил такое явление, как частная дипломатия. Не будучи профессиональным дипломатом и не состоя кадровым сотрудником Министерства иностранных дел, Сыромятников, тем не менее, выполнял важные международные поручения влиятельных государственных лиц. С 1898 года он оказался вовлечен в круг великого князя Александра Михайловича и в качестве доверенного лица близкого родственника царя он стал одним из руководителей профинансированной двором экспедиции в Корею осенью 1898 года, с которой собственно и началась история торгово-промышленного предприятия на реке Ялу. Сыромятников был начальником 5-й партии экспедиции, за год до нее писатель уже совершил самостоятельное путешествие по Корее, и его обширные познания об этой далекой азиатской стране оказались очень полезны для всего предприятия. Кстати, в путешествии по Корее принимал участие еще один писатель и вместе с тем замечательный инженер-путеец – Николай Георгиевич Михайловский, более известный под псевдонимом Гарин-Михайловский. Разница политических убеждений двух писателей – Сыромятникова и Гарина – не только не благоприятствовала установлению дружеских отношений между ними, но даже привела к нескольким жестким стычкам, описанным в воспоминаниях участника экспедиции В.А. Тихонова. В этой книге имена не называются, но Сыромятников там легко узнаваем в персонаже, выведенном под именем Писатель.

    Оказавшись в кругу великого князя, Сыромятников сразу же из журналиста по имени Сигма (таков был его псевдоним в «Новом времени») и писателя Сергея Норманского (этот литературный псевдоним отражал научные интересы Сыромятникова, написавшего несколько научных работ по норманской филологии) превратился во влиятельную политическую фигуру, причем международного масштаба. Он играл одну из главных ролей в деле, как он его сам называл, русско-английского сближения[3], обеспечивая в британской прессе публикацию благоприятных материалов о России, а в русской, соответственно, – о Великобритании. Великий князь считался главой пробританского и антигерманского лобби в России, и Сыромятников убежденно стремился использовать свое влияние в литературной среде для того, чтобы чуть уменьшить всеобщие тогда антианглийские настроения в российском обществе. Эта задача – помимо других общефилософских, литературных и религиозных интересов – сблизила Сыромятникова с философом Владимиром Соловьевым, большим поклонником Англии и ее колониальной политики в последние годы жизни[4].

    И это же столкнуло его с Сергеем Витте, который был человеком гибким, не имевшим постоянных симпатий и антипатий, но все же к Великобритании относившимся довольно подозрительно. Витте считался сторонником так называемого Континентального союза – тройственного альянса России, Франции и Германии – против британского морского могущества.

    Ко взаимным отношениям Сыромятникова и Витте мы еще вернемся, сейчас же скажем еще об одном обстоятельстве последующей жизни нашего героя, которое делает его особенно интересным для нашего сайта и о котором нам впоследствии стоит рассказать поподробнее. В феврале 1915 года на еще не потопленной немецкой подводной лодкой «Лузитании» Сыромятников прибыл в Соединенные Штаты. К этому времени он работал по ведомству Министерства внутренних дел и имел титул действительного тайного советника. Ему предстояло стать почти официальным агентом российского влияния в США. Более того, в течение двух последующих лет Сыромятников под своим именем публиковал статьи в газете The New York Times, отстаивая российскую точку зрения на международные события и, в частности, убеждая американскую публику, что положение в империи еще далеко от революционного. Об этой деятельности Сыромятникова мы еще расскажем поподробнее.

    Вернемся к отношениям с Витте. Министр, вероятно, не мог относиться к журналисту иначе как к отступнику. Все-таки первым шагом Сигмы в области частной дипломатии было участие в посольстве в Китай в составе миссии князя Эспера Ухтомского, организованном непосредственно министром финансов. Эта поездка преследовала цель добиться проведения российской железной дороги вглубь Китая. Сыромятников тогда не ограничился Китаем, а уже самостоятельно, как сообщает энциклопедия Брокгауза-Ефрона, «путешествовал по Китаю, Японии, Корее, Приаморской и Амурской областям и через Америку возвратился в Россию». Вернувшись из Кореи в феврале 1898 года, Сыромятников был приглашен, как сообщает в своих мемуарах участник корейской экспедиции В.А. Тихонов, прочитать лекцию о королевстве «в одном очень высоком обществе», а затем выступил еще один раз на ту же тему «в одном богатом аристократическом доме», где и познакомился с участниками будущей корейской экспедиции[5]. И.В. Лукоянов в своей книге «Не отстать от держав…» делает справедливое предположение, что речь идет о домах великого князя Александра Михайловича и И.И. Воронцова-Дашкова[6].

    С момента вхождения в этот великосветский круг Сыромятников становится убежденным противником политики Витте и часто выступает против него в печати, хотя в 1900 году этим людям предстоит пересечься для совместной деятельности, когда он будет командирован в Персию с коммерческой и, как можно предположить, разведывательной миссией. Внучатый племянник Сергея Николаевича Борис Дмитриевич Сыромятников, сделавший очень много для возвращения памяти о своем выдающемся родственнике, хранит записную книжку Сергея Николаевича периода его персидской командировки. По возвращении из Персии Сыромятников, как следует из его записной книжки, по настоянию великого князя встречался с Витте в Ялте и докладывал ему об итогах экспедиции[7]. Витте принял журналиста вежливо, но холодно.

    Временное сотрудничество по делам в Персии двух вечных противников – великого князя Александра Михайловича и Витте – не изменило, однако, в целом негативного отношения Сыромятникова ко всей деятельности министра финансов на Востоке. В мае 1905 года уже после цусимской катастрофы Сыромятников писал в газете «Слово» [8]:




    «Наше положение в Европе зависит от нашего положения в Азии, а не наоборот. Такой большой ум, как С.Ю. Витте, оценил эту истину, но он применил к проведению русского влияния в Азии способы акционерных компаний, которые наиболее отвратительны для азиатского миропонимания, и согнал на Восток алчных международных авантюристов, которые скомпрометировали его начинание, унизив в глазах китайца и японца русское имя ниже уровня европейских комиссионеров, продающих востоку залежалые произведения европейского перепроизводства».



    И впоследствии Сыромятников неоднократно отзывался самым жестким образом о политическом курсе Витте и подчеркивал его зависимость от корыстных интересов банкиров и предпринимателей.

    В конце 1920-х годов судьба позволила Сергею Николаевичу вновь обратиться к теме дальневосточной политики и уже на основании приведенных Романовым фактов подтвердить правильность сделанных им ранее выводов. В своих отправленных Бонч-Бруевичу Воспоминаниях, которые до сих пор не обнаружены архивистами, Сыромятников подробно описывал и всю дальневосточную историю, и свою роль в этом предприятии, вплоть до разрыва с Безобразовым в 1899 году. Подтверждая в письме свое авторство публикуемой ниже анонимной рецензии на романовскую книгу, Сергей Николаевич считал необходимым дополнить информационную основу книги материалами организованного безобразовцами в 1903 году Особого Комитета Дальнего Востока.




    «Вам, вероятно, известна изданная здешним Восточным институтом книга Романова «Россия в Маньчжурии», составленная на основании документов 3-го отдела Общей Канцелярии Мин. Финансов, ― писал Сыромятников Бонч-Бруевичу в письме от 17 апреля 1930 года[9]. ― Я составил для нее, как и для других изданий Института, краткий Summary по-английски, который посылаю при этом. Книга Романова жестоко уличает Витте во лжи, которою он щедро сдобрил свои мемуары, но автор не познакомился с документами Канцелярии по делам Дальнего Востока, а также документами Ли Хун-Чжана, изданными в Китае, и потому его работа оказалась несколько однобокой».



    Впоследствии писатель потратил много так и не увенчавшихся успехом усилий продать Литературному музею Бонч-Бруевича так называему Малиновую книгу (материалы Канцелярии Особого Комитета Дальнего Востока) с рядом документов, касающихся концессии на Ялу. Ему, как мы уже говорили, не удалось опубликовать в «Минувшем» фрагменты своих «Воспоминаний». Так что публикуемая нами английская аннотация к книге Бориса Романова на сегодняшний день может считаться последним произведением Сергея Николаевича Сыромятникова, опубликованным при его жизни.

    В последующих статьях об этом человеке мы расскажем об интересной публицистической деятельности Сергея Сыромятникова в период революции 1905 года, а также о его работе в качестве агента российского влияния в США в 1915-16 годах. Хотим подчеркнуть, что этот цикл материалов родился при тесном сотрудничестве с родственником писателя Борисом Дмитриевичем Сыромятниковым, который проживает в настоящее время Петербурге и продолжает вести очень плодотворные розыски сведений и архивных материалов о своем двоюродном деде.

    * * *

    <Сыромятников С.Н.> Рец. на книгу: Romanov B.A. Russia in Manchuria (1892-1906) // Publications of the Leningrad Oriental Institute. # 26. Издание Ленинградского Восточного Института имени А.С. Енукидзе, 1929.

    Брошюра имеется в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки, приложена к корпусу переписки С.Н. Сыромятникова с В.Д. Бонч-Бруевичем (1930-1933): ОР РГБ. Ф. 369. К. 347. Ед. хр. 18.

    Когда острый скальпель русско-японской войны вскрыл гнойник российской политики в Манчжурии, вдохновитель и кормчий этой политики С.Ю. Витте, в своей вдохновенной полемике против генерала Куропаткина, затем в «Прологе к русско-японской войне», написанном по его указанию, и, позднее, в его широко распространенных «Воспоминаниях», попытался доказать, что та война явилась неизбежным следствием нарушения справедливых и миролюбивых принципов его дальневосточной политики. Оборонительный договор с Китаем, заключенный им в 1896 году, был нарушен разрешением царя кайзеру захватить Киао-чао. Именно он, Витте, страстно протестовал против захвата Порт-Артура. Он предотвратил аннексию Манчжурии, завоеванной российскими войсками во время восстания боксеров. Он потребовал эвакуации из Манчжурии в ускоренные сроки. Он боролся со всей силой против сумасшедших планов в Корее и Манчжурии, которые продвигали члены безобразовской камарильи, и он пал жертвой этих зловещих интриганов. Но во время национального унижения он простил своего изменчивого хозяина и спас страну в Портсмуте (штат Нью-Гемпшир).

    Такая история о великом миротворце была изобретена и пущена в оборот им самим. Его читателям, а их было много, приходилось слепо верить его словам: их никто не мог опровергнуть, ибо архивы были закрыты для исследователей, а дипломатические ведомства ревниво охраняли свои секреты. Даже увесистая официальная история той войны не могла разрушить этот миф, поскольку была написана воинами, неопытными в политике и особенно в финансовой политике. И только Революция, открыв секретные архивы, дала возможность развеять легенду, в которую Витте с таким усердием и прозорливостью облек историю о самом себе.

    Документы Третьей секции Генеральной канцелярии министра финансов, которые изучил автор «России в Манчжурии», предоставили ему замечательный и очень обильный материал, который позволил раскрыть истинную политику Витте на Дальнем Востоке, ее цели и ее средства.

    Сибирь была завоевана казаками за шестьдесят лет, первый русский город за уральским хребтом ― Тюмень, основан в 1586 году, и первый русский город на Тихом океане ― Охотск в 1647. Первая экспедиция за уральский хребет для завоевания татарского ханства Западной Сибири, руководимая Ермаком, была организована Строгановыми, великими коммерсантами-авантюристами северо-восточной России. Позднее бандам казаков, которые искали «новых рынков сбыта» и накладывали дань в форме пушнины на местных жителей, оказали содействие агенты торговцев меха великой Московии, которые принимали участие в их отчаянных походах. Хотя великие мужи, которым мы обязаны присоединением Амурского и Уссурийского регионов: Муравьев, Невельской, Игнатьев, не относились к торговцам и бизнесменам, они понимали огромную роль Восточной Сибири для выхода к Тихому океану и всю важность будущего развития Владивостока.

    Витте добавил к этой традиционной российской политике на Дальнем Востоке две новые персональные черты: как некогда директор крупной железнодорожной компании он был знаком с железнодорожным строительством и управлением, и в области транспортных перевозок его компетенция распространялась на вопросы тарифов и торговых преференций. Для него Манчжурия была дикой страной, и он был убежден, что железная дорога пронзит дикую страну, как вертел пронзает жирного петуха, и что впоследствии, когда железная дорога будет построена, он сможет зажарить этого петуха и предложить его на золотой тарелочке императору. С удивительным безрассудством он начал строить железную дорогу, имеющую стратегическое значение для России, на китайской территории.

    Его предшественники на Дальнем Востоке понимали, что ревность соперников России к нашему захвату слишком больших кусков безлюдной земли в восточной Азии должна быть умиротворена, и именно по этой причине в 1862 году Владивосток был провозглашен порто-франко, и этот статус он сохранял до 1909 года. Но для Витте такой вариант был неприемлем, настолько тесным и обязывающим был его альянс с Францией, и поэтому он старался устранить всех конкурентов на еще не присоединенной территории. Его политика в Манчжурии была политикой монополии и жадной банкирской политикой, и именно она послужила причиной заключения англо-японского союза в 1902 году и последовавшей за этим войны.

    Но книга Романова не только дает возможность внести серию исправлений в «Воспоминания» Витте, она дает новый материал для объяснения многих политических событий, произошедших перед русско-японской войной, которые оставались непонятными для сознания современников.

    Так, попытка графа Ито вступить в Санкт-Петербурге в переговоры с Россией была разрушена вполне определенными заявлениями Витте о том, что «мы возьмем Манчжурию, чтобы использовать ее, как мы хотим, но мы отдадим вам Корею на определенных условиях», которые только ускорили заключение англо-японского союза. Стоит обратить внимание и на весьма конфиденциальное письмо графа Кассини Ламздорфу от 15 марта 1901 года, в котором сообщается об очень важном заявлении Джона Хея, тогдашнего государственного секретаря США: «мы полностью признаем право России использовать все средства, которые она сочтет необходимыми, для того, чтобы быть в состоянии не допустить повторения трагических событий прошлого года (восстания боксеров). Мы бы даже поняли, если бы она продвинулась дальше в этом направлении, в той мере, в какой она посчитала бы это необходимым для обеспечения ее интересов и планов, если бы мы получили заверения, что наша торговля при этом не пострадала и двери оставались бы открытыми». На самом деле это заявление явно шло вразрез с политикой неприкосновенности Китая, которая много раз провозглашалась США и которая теперь приносилась в жертву ради торжества принципа «открытых дверей».

    На фоне фундаментальных провалов политики Витте, наивные усилия Безобразова и его друзей организовать в последний момент лесопильню в северной Корее и надежную российскую кампанию для привлечения иностранных денег в предприятия Маньчжурии, кажутся детскими и бесцельными, но они дали Витте весомый предлог сделать этих людей козлами отпущения за войну с Японией: ведь именно эти люди настаивали на расширении российской военной силы на Дальнем Востоке.

    Потребовалось бы много больше места, чтобы перечислить все новые сведения, которыми богата книга Романова и которые бесценны для каждого исследователя китайской истории. Более того, она дает нам великий урок, что союз между Финансами и Правительством всегда угрожает миру в мире ради частной выгоды нескольких отечественных чиновников, находящихся в плену у международного Капитала.





    [1] Этот факт серьезно повредил Сыромятникову в 1880-е годы, когда он на некоторое время был исключен из университета, но спас его в декабре 1918 года, когда, согласно семейному преданию, заступничество самого Ленина вызволило Сергея Николаевича из застенок местного ЧК. См. Сыромятников Б.Д. «Странные» путешествия и командировки «Сигмы» (1897… 1916 гг.). СПб., 2004, с. 92-93.

    [2]О сотрудничестве писателя с Восточным институтом оставил любопытное свидетельство в своих мемурах писатель Борис Филиппов, оказавшийся после войны в эмиграции: «Году в двадцать пятом или двадцать шестом у моего дяди Сергея Андреевича Козина стал от времени до времени появляться то в его служебном кабинете, то на его квартире старый литератор, писавший главным образом в «Новом Времени» под псевдонимом «Сигма», Сергей Николаевич Сыромятников.

    Как ни странно, его, литератора откровенно монархических убеждений, не арестовали и даже – до поры до времени – не отобрали его небольшого усадебного дома и огромнейшей ценнейшей библиотеки.        Но Сыромятников уже почувствовал, что это продолжаться долго не может, и поспешил продать свою библиотеку – о ее продаже и вел переговоры с моим дядей, проректором института. Библиотека, в которой было много книг по Востоку (Сыромятников изъездил в качестве корреспондента «Нового Времени» весь свет), была приобретена Восточным институтом, и я перелистывал у дяди немалое количество прекрасно переплетенных беллетристических и полубеллетристических книг самого Сыромятникова, писателя и публициста весьма плодовитого и бойкого.

    Одна особенность этих книг меня чрезвычайно поразила: в книги были или вплетены или вклеены многочисленные любовные письма к автору дам и девиц, иной раз далеко небезызвестных. Я набрался смелости и спросил Сыромятникова, зачем он это делал.

    – Видите ли, молодой человек, – отвечал он, – ведь это была моя личная библиотека. А я в своей художественной прозе ничего не выдумал, не присочинил. Почти все – правда истинная. Так вот, эти самые письма – это, так сказать, те реалии… ну, то, что в моих рассказах всего лишь несколько завуалировано». См.: Филиппов Б. Всплывшее в памяти. London, 1990, с. 159.

    [3] Сыромятников сам впоследствии признавался в этом довольно открыто: ««Как каждый из русских, родившихся после Крымской войны и начавший сознавать нужды и задачи родины после берлинского конгресса, я был воспитан в недоверии к Англии и работал против нее на Дальнем Востоке и в Персии. Но я очнулся во время Бурской войны и имел мужество сознаться в этом. В нескольких статьях в «Новом времени» я доказывал, что гибель Англии была бы гибелью для России. Я полемизировал с К.А. Скальковским и он принужден был замолчать перед моими доводами. Мне говорили тогда, что нет основания мириться со страной, которую бьют какие-то буры. Англия оказалась дальновиднее. Она помирилась со страной, которая потерпела гораздо более серьезное поражение. И я считаю долгом вспомнить теперь тех публицистов, которые работали над сближением Англии с Россией. Это были покойный С.С. Татищев и здравствующий Г.С. Веселитский-Божидарович. Я не говорю об О.А. Новиковой, о протоиерее Е.К. Смирнове и о многих других известных работниках на других полях деятельности»

    См.: Сыромятников С.Н. Англичане и мы // "Россия", 15-го января 1912 г., №1893.

    [4] Об отношениях Сыромятникова и Вл. Соловьева см. очень обстоятельное исследование Е.А. Тахо-Годи «Если будете перепечатывать письма Вл. Сер. Соловьева (Вл. Соловьев, С.Н. Сыромятников, Э.Л. Радлов, Ю.Н. Данзас и др.) // Тахо-Годи Е.А. Великие и безвестные. М., Нестор-История, 2008, с. 143-195.

    [5] Тихонов В.А. Двадцать пять лет на казенной службе (Двадцать пять лет отставного чиновника). Ч.2. СПб., 1912, с. 450.

    [6] Лукоянов И.В. «Не отстать от держав…». Россия на Дальнем Востоке в конце XIX-начале XX вв. СПб., Нестор-история, 2008, с. 508.

    [7] Запись в книжке Сергея Сыромятникова от 12/25 октября 1900 года: «Ялта. Был в 1 1/2 у Витте. Принял холодно. Сам: "Ну рассказывайте". Потом предложил курить. Я сидел у него час. На многие вещи он говорил: "Да, это вы писали". -

    [8] См.: Сыромятников С.Н. Заметки писателя. XXVI // «Слово», № 157, 22 мая 1905 года.

    [9]См.: Письма Сергея Николаевича Сыромятникова Владимиру Дмитриевичу Бонч-Бруевичу. 1930–1933. ОР РГБ. Ф. 369. К. 347. Ед. хр. 18.

    Великая реабилитация за 1993 год

    Чтобы освободиться от давящего нас морока 1993 года, мало осудить прямых виновников того насилия, нужно осудить саму эту идеологию, которая ставит экономику выше политики, наживу выше права, выгоду выше морали. Нам нужна великая реабилитация за 1993 год, которая не может быть сведена лишь к поиску конкретных виноватых, нам нужен не просто очередной призыв к гражданскому согласию, но призыв, который будет ознаменован окончательным выбором Россией своей политической формы, той своей политической системы, которая будет отлажена на века и которой впредь можно будет гордиться.

    И 20-я годовщина тех позорных дней, по моему, прекрасный повод начать общенациональную дискуссию на эту тему, итог которой лет через, скажем, 10 сможет подвести новое Конституционное собрание. И, я думаю, члены этого собрания первым своим решением обязаны будут увековечить память борцов за русскую свободу в XX веке — защитников Учредительного собрания в 1918 году и Верховного совета в 1993-м.


    Читайте далее: http://izvestia.ru/news/558082#ixzz2gfIbGsQS