Category: искусство

Московские двойники: Гагарин


А вот "маленького" Гагарина перед кинотеатром "Звездный" как будто и поставили в 1985 году





в качестве вполне сознательного политического противовеса "большому" Гагарину скульптора Павла Бондаренко, который вознесся над Москвой на Ленинском проспекте как раз накануне Олимпиады.

Картинка 1 из 5

Скульптор Юрий Чернов, автор "маленького" Гагарина, копия которого появилась в 1986 году в Оренбурге, впоследствии создал памятник тому самому Шолому Алейхему на Малой Бронной...

Аким Волынский, ариософия и "Код Да Винчи"


Аким Львович Волынский (Флексер)
/1863 — 1926/

Из архивов Пушкинского дома
http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=1409

Жизнь Леонардо да Винчи. СПб, 1900г.
http://www.vinci.ru/5/tezaurus/41/index.html

Елена Толстая
Аким Волынский и еврейский театр
http://plexus.org.il/texts/tolstayae_akim.htm

Елена Толстая
Аким Волынский: сто лет спустя
http://plexus.org.il/texts/tolstayae_akim2.htm

Отсюда довольно любопытно:

" Волынcкий демонстративно отталкивается от ариософских концепций, расцветших в предвоенной Европе, задававших тон в университетской науке начала века - и еще aктуализованных войной. Своей "теории" он присваивает определение "гиперборейской", мелькающее в оккультно-ариософских, т. н. "нордических" учениях о северной прародине арийцев: исторический, вернее, легендарный смысл слова "гиперборейский" обозначал поклонников Аполлона, живших на таком далеком севере, что им пpихoдилocь передавать свои жертвы солнечному богу не прямо, а как бы по эстафете. Но это понятие использовал Ницше в "Антихристе" (1888, опубл. в 1895): "Обратимся к себе. Мы гипербореи - мы достаточно хорошо знаем, как далеко мы живем от других. <…> По ту сторону севера, льда, смерти - наша жизнь, наше счастье. Мы открыли счастье, мы знаем путь, мы нашли выxoд из цeлыx тыcячeлeтий лабиринта". Здесь видно, что утопическая семантика сопровождала понятие "гипербореи" уже в этом фундаментальном для модернизма ницшевском тексте. На месте же ариософского у Ницше психологическое содержание. Волынский идет дальше: хотя, подобно ариософам, он говорит о том, что праарийцы спустились в Европу с севера, и использует термин "гиперборейский", однако на деле он подрывает ариософскую картину мира: внесенные им коррективы меняют всю суть дела."

Чем же он меняет суть дела?

" Вo-пepвых, для Волынского гиперборейский этап - это этап доисторического родства, предшествующий дифференциации на современные расы, нечто вроде сегодняшнего понятия о "ностратическом" единстве в языках. Именно здесь для него лежит общий корень арийских и семитских культов - понятие о едином солнечном божестве, высшем разуме (давно, впрочем, известное теософам и популяризированное Блаватской еще до оккультного бума начала ХХ века).
Во-вторых, свое праисторическое единство он видит вовсе не мистическим или магическим пepвобытным раем, каким арийское язычество рисовалось ариософам. По его мнению, это эпоха чистого монистического откровения, интеллектуального и рационального "светлого" культа.
И наконец, наперекор всему движению оккультизма и в особенности ариософии, Волынский убежден, что именно библейский иудаизм сохранил наибольшую верность этому древнему общечеловеческому откровению."


И еще здесь же:

"По Волынскому, арийское человечество, осевшее на равнинах Европы, остановившееся, обстроившееся, зaбывшee чистоту, пафос и товарищество кочевой юности, блужданий в поисках Бога - должно пробудиться. Волынский пророчествует: "Народы мира, наденьте шапки! Вы все в пути!"
Фактически это и означает "Третий Завет"; воцаряется древняя и вечная наднациональная религия, только на время зaбытая - а народ без храма и территории, сохранивший ее, распыляется. Человечество созревает и берет на себя обязанность "пути", прежде только еврейскую.
Пpизыв к новому кочевью в духе звучит уже прямой полемикой с ариософией: там бродячее, бездомное племя угрожает прекрасному, в своей природной цикличности, арийскому существованию: призрак "вечного жида" в такой перспективе есть страшный и демонический символ перманентной духовной революции. А здесь все человечество пускается в вечное духовное кочевье."

Иными словами, еврейство для Волынского — носитель пра-арийского, то есть истинно гиперборейского (не случайны все его обращения к Аполлону как "высшему символу человеческой интеллектуальности" в статье 1910 г. "Бог или боженька?") наследия — именно монотеизма чистого света, не замутненного никакой "хамитской" по своему происхождению "антрополатрией", в которой имеет свой исток раннее христианство.

Вот что пишет Волынский о христианстве в своей известной статье о Гете, написанной в полемике с В.М. Жирмунским:

"Это сплав разнородных стихий, в котором все бурлит, в котором нет ничего устойчивого в идейном смысле слова. Амальгама хамитской мистики и месопотамской магии с примесью густых яфетидских наслоений, завернутая в эллинский плащ филоновской вышивки, — вот что такое христианская идеология в ее популярнейших церковных редакциях" ("Жизнь искусства", 1923, № 31, с. 9).

Любопытно, что в книге "Четыре Евангелия" (Пб., 1922) Волынский противопоставляет древнему "хамитскому" христианству, будто бы выраженному в загадочном первоисточнике Евангелий — Q, никейское богословие, в чем-то аналогичное иудаизму все веков: "Своим рационализмом, своею оппозицией всем проявлениям хамитизма, своим постоянным противоборством мистике народных настроений, еврейство служило, в сущности говоря, только интересам культуры, побуждаемое вечным страхом поджога защищаемых им благ" (с.33).  

Несложно заметить, что историософские спекуляции Волынского — это по существу "Код Да Винчи" наоборот. Если в "Коде"  ложное никейское богословие противопоставляется подлинному изначальному христианству с Иисусом-человеком и "священным женским началом" в виде Марии Магдалины, то в "Четырех Евангелиях" никейская реформа как бы спасает человечества от того ужасного, что несет ново-арийскому племени "хамитская" магия в христианском обличии.

Как относиться к этим идеям, слишком уж созвучным всей той попсово-разоблачительной литературе о христианстве, которой наводнены прилавки книжных магазинов, а с другой, очевидно не случайно именно сейчас вызывающих интерес у исследователей Серебрянного Века? Вдобавок обратим еще внимание на неожиданный сплав какого-то мистического иудаизма и ариософии — можно ли считать его индивидуальным домыслом в целом маргинального для Русского религиозного ренессанса мыслителя?