?

Log in

No account? Create an account

Хроника одной революции - Day

Monday, May 9, 2005

5:07PM - Далекая Радуга

«Далекая Радуга» — несомненно одна из наиболее интересных вещей ранних Стругацких. Интересна эта повесть не столько даже своим сюжетом, сколько каким-то еле ощущаемым чувством обреченности. Речь идет в первую очередь о таинственной фигуре Камилла, том человеке, который уже заранее знает о провале эксперимента на Радуге.

«Мне все надоело. Это была огромная ошибка» . — говорит он в конце книги Горбовскому. Не совсем понятно, что он имеет в виду. То ли эксперимент по исследованию «Нуль Т», приведший к возникновению Волны, то ли собственную метаморфозу в полу-человека, полу-компьютер. Кстати говоря, в образе Камилла впервые проявилась одна очень странная черта Стругацких, нашедшая наиболее яркое выражение в «Граде обреченном», — какое-то удивительное равнодушие к факту смерти.

Однако Камилл, похоже, говорит нечто большее. Его основной пафос — грядущее разделение человечества на две расы . Предзнаменование этого разделения — раскол в обществе Полдня на эмоциалистов и логиков.

«Человечество накануне раскола. Эмоциалисты и логики — по-видимому, он имеет в виду людей искусства и людей науки — становятся чужими друг другу, перестают друг друга понимать и перестают друг в друге нуждаться. Человек рождается эмоциалистом или логиком. Это лежит в самой природе человека. И когда-нибудь человечество расколется на два общества, так де чуждых друг другу, как мы чужды леонидянам…» .

Здесь говорится, конечно, не только о споре физиков и лириков в среде российских шестидесятников. Думаю, речь здесь идет о двух направлениях развития социалистической доктрины в XX в. Ранняя советская философия увидела в марксизме фактически продолжение рационалистического позитивизма контовской школы. Это и стало важнейшей идеей советской цивилизации — цивилизации победившей точной науки. Фактически на той же идее основана цивилизация Полдня в ее наиболее законченной модели — Радуга. Радуга — это то, чем стремился в 1960-е годы стать Советский Союз и чем, вероятно, он бы мог стать, если бы не мировая понижательная волна 1970-х, принесшая с собой всеобщее разочарование в научном прогрессе.

Но на Западе марксизм и социализм понимали совершенно по-другому — со времен Лукача и Блоха в социализме видели освобождение от технической рациональности во имя возвращения к природе и свободной эстетике. Отказ от мира Прометея во имя общества Орфея. Западные левые в 1960-е выбрали путь, ведущий к «зеленеющей Америке», к Эросу, взбунтовавшемуся против цивилизации, наконец, к современному экологическому движению. Я уверен, что Стругацкие осознали этот разрыв раньше многих своих современников, отметив его уже в «Полдне» описанием «биологической цивилизации» леонидян. В конечном счете, в том, что я называю «тайным текстом Стругацких», контроверза советского и западного разновидностей марксизма отлилась в дуализм Радуги и Пандоры.

Но прежде чем начать «тайную» борьбу с Пандорой, они первым же серьезным своим произведением указали на обреченность, безысходность и глубинную внутреннюю опустошенность советского эксперимента. «Далекая Радуга» была первым фундаментальным ударом по концепции бесконечного научно-технического прогресса, задававшей подлинный нравственно-смысловой стержень коммунистического эксперимента. Как всегда наши фантасты опередили время — только через десять лет читатели смогли увидеть в «Радуге» не очередную историю о героическом Горбовском, а то, что в ней изначально содержалось — аллегорический намек на то, что у технической рациональности нет будущего.

Нет будущего в том числе и потому, что физика микрочастиц неспособна (по причинам, о которых я не могу судить) совершить новый научный рывок вслед за квантовой теорией. Стругацкие проницательно указали в последующих произведениях на то, что вектор прорывных исследований сместится из сферы физики элементарных частиц в область биотехнологий.

Трудно сказать, насколько вывод фантастов был сам по себе справедлив — не произошло ли в их текстах «преждевременного погребения» советского эксперимента, как будто возрождавшегося после сталинского обморока к новой полноценной жизни в эпоху Гагарина и героев «Девяти дней одного года»? Можно констатировать только одно, с 1962–65 годов представление фантастов о будущем кардинально меняется. Роковой и неизбежной перспективой человечества представляется им отныне матриархатная цивилизация Пандоры. И, может быть, нигде эта обреченность Запада попасть в плен Пандоры не изображена столь определенно, как в наиболее антизападной, но по иронии судьбы запрещенной именно в Советском Союзе, повести «Гадкие лебеди"...

Previous day (Calendar) Next day