Командный счет




Книга Игоря Караулова завершается эссе, посвященном его коллеге Дмитрию  Быкову, всем его рассуждениям о «люденах» — описанной в повестях братьев Стругацких  генерации сверхлюдей, которые должны возникнуть в результате своего  рода генетического отбора. Разумеется, для Быкова «людены» —  это все  те, кто идет за Быковым, а «нелюдены» — те, кто идет в обратную сторону.  Но в самом мифе о «люденах» есть та правда, что по настоящему великие  люди – это гениальные одиночки, те, кто избегает любой «тусовки»,  понимая, что в ее рамках не достичь творческой свободы, но кто все-таки  прорывается к признанию за счет феноменальных способностей, за счет  именно тех качеств, которые делают талант гением. В наших трех опросах  на РI – писателей, философов, кинорежиссеров – на первые места вышли как раз три таких человека: Пушкин, Достоевский, Тарковский.  Ни одного из них нельзя полностью причислить ни к одному тесному  сообществу – ни к западникам, ни к славянофилам, ни к охранителям, ни к  радикалам. В каком-то смысле каждого можно в каком-то смысле назвать  «сверхчеловеком», в смысле максимального проявления в них человеческого  потенциала. Если такие люди соединяются вместе и вместе начинают делать  одно дело, то «симфонический эффект» от такого соединения может «ломать  миры». Один раз мы все могли такое услышать. Услышим ли вновь?

(no subject)

Из книги Армена Григоряна "Призраки Крематория"

«Иллюзорный мир» - по ту сторону культуры

Примерно в августе 1989 года, мы с моим старинным другом Дмитрием Дробницким, ныне известным политологом, пишущим на темы американской политики, задумали статью о связи творчества Борхеса и песен рок-группы «Крематорий», особенно из альбома 1987 года «Иллюзорный мир». Мы увидели что-то аналогичное постоянной борхесовской теме «горящей Библиотеки» в строчках из песни: «Я открыл в океане крохотный остров, построив трубу из пепла книг». Еще более существенным признаком этого сходства казался нам пронизывающий новеллы Борхеса культ смерти как единственного условия сохранения личности в мире нескончаемых, порождающих друг друга текстов. 

«Крематорием» в целом, и «Иллюзорным миром» в особенности мы увлеклись примерно с начала 1989 года. В принципе, многие композиции этой группы – это любимые песни московского (и не только московского) студенчества – особенно «Таня», «Америка», «Безобразная Эльза». Но тут было еще что-то, связанное с тем временем. В стихах Армена Григоряна мы почувствовали соединение двух тем. 

Collapse )

(no subject)

"На что ты надеешься? На туман"


Так назвался рассказ одного писателя, на который я совершенно случайно наткнулся в 1991 году. И туман там был вполне конкретный - 1987 года - который стоял с 17 октября по 22. Самолеты не вылетали, машины ездили с замедленной скоростью. Потому что стояла исключительно сухая осень, теплая, почти без осадков. И я говорю, время было очень плотным, и причиной тому было вот это открытие шлюзов, причем сразу всех одновременно. Нам открывалось одновременно и национальное прошлое, и западное настоящее, Собственно, и рассказ то Бычкова был на тему того, как туман спас коммуну хиппи от их уничтожения сторонниками национального сплочения. 

Рассказа, возможно, был не самый великий, но удивительно то, что я его прочел сразу после повести Кортасара «Экзамен», где по ходу действия над городом тоже сгущался туман. И я как раз и вспомнил конкретный туман 1987 года, и тут мгновенно и случайно наталкиваюсь на рассказ с таким заголовком, где речь, видимо, и шла о том самом времени.

И я почувствовал тогда, что это какой-то знак свыше, что время это должно в каком-то качестве обязательно вернуться, и самое главное, что по существу оказался прав. Это время возвращалось неоднократно в моей жизни, и очень по разному и даже  ощутимо конкретно, и даже издевательски конкретно. 

Возвращается оно всегда по разному и всегда непредсказуемо, совсем не так, как можно было бы себе представить. 

Достоевский и текст нашей жизни

1987 был для меня великим годом еще и потому, что в этот год у меня был роман. Не любовные отношения, а именно художественное произведения. Я знал, что напишу роман, постоянно обдумывал персонажей, придумывал сюжет. Собственно, там должно было быть два сюжета — практически не пересекающихся, никак между собой не связанных событийно. Только случайным и ни к чему не обязывающим знакомством двух главных героев. Ну один — это был как бы я сам, московский школьник старшего класса из района новостроек, что имело для сюжета определенное значение. А вторым героем был хиппи — у этого героя был реальный прототип, в настоящий момент весьма известный персонаж. Оба сюжета должны были развиваться в одно время — а именно в Страстную неделю 1987 года, захватывая и часть предыдущей недели, то есть примерно с 9 апреля по 19. 

Collapse )

Зависть Вл. Соловьева к славе Л.Н. Толстого

Я заметил выше, что Соловьев  было свойственно честолюбие. Этим объясняется многими его жесточайшая  вражда к Л.Н. Толстому. Так между прочим думает и Меньшиков,  находившийся долго в весьма близком общении с Соловьевым и разошедшийся с  ним весьма грубо обличением этой стороны отношения нашего философа к  великому романисту. Меньшиков полагает, что тут было нечто вроде  конкуренции одной крупной духовной силы к другой, еще более могучей и  действительно гениальной…

В этом вероятно есть хотя  доля правды, так как Меньшиков мог ближе всмотреться в моральный образ  Соловьева, будучи долгое время его горячим поклонником, последователем,  панегиристом и сотрудником в одном и том же журнале и газете. Однако я  глубоко убежден, что честолюбие Соловьева не сознавалось им, что оно  являлось для него самого не в форме ничтожного чувства личного  соревнования, а в форме благородной борьбы с ошибающимся гением, идеи  которого он считал вредными. Одним словом, это явилось тем самым  замаскированным для самого борца честолюбием, которое в столкновениях  религиозных и философских воззрений причинило немало страданий  человечеству и создало, между прочим, ту личную драму Платона, которой  вдохновлял других Соловьев. Между тем, он не заметил, что своими резкими  нападками на великого романиста он, быть может, создавал тоже «личную  драму» в тех Платонах, которые считают Толстого русским Сократом…"


https://regnum.ru/news/innovatio/2680715.html

Почему Вл. Соловьев уехал работать в финскую Рауху

«Из гостиницы Европейская (на Михайловской улице) Вл. Соловьев переехал в Финляндию, поскольку заметил, что его бумаги и корреспонденция проверяются лакеем.

«Коридорного, которого я заподозрил, заменили другим, но… я уже не покоен душой. Думаю, уехать куда-нибудь в Финляндию, недалеко от Петербурга. Мне рекомендуют один пансион около Иматры» <…>

Тот же критик, посетивший Соловьева в Финляндии, говорил мне, что Владимира Соловьева не покинула и там его мнительность, граничащая с психозом «преследования». Ему часто кажется, что лица, навещавшие его в мирном уголке, имеют какие-то задние мысли, хотят что-то выведать от него. Между тем, это были обыкновенные русские «читатели-поклонники» и «поклонницы», которые не только в России, но и во всем цивилизованном мире, не довольствуются заочным знакомством с писателями и философами, но ищут еще и личного знакомства, личной беседы с ними <…>

Впрочем, в прошлом году, он несколько удивил всех, когда поселился на Потемкинской улице (близ Таврического сада) и жил, не допуская к себе прислуги: даже самовар себе он ставил сам. Многие объясняли себе это дальнейшим развитием его аскетических настроений, но мне всегда вспоминался при этом его рассказ о коридорном в Европейской гостинице»

Оболенский Л.Е. Мои личные воспоминания о В.С. Соловьеве // «Одесский листок», 1900, № 203, 6-го (19-го) августа, с. 1.

Вл. Соловьев и Ницше. Проблема антихриста

... Имена Ницше и В.С. Соловьева не сходят со столбцов газет.

Оба философа умерли почти одновременно. Но есть и другое основание.

Если хотите, я расскажу вам, как встретились два «антихриста» - ницшеанский и соловьевский – на литературном утре у моего петербургского приятеля Сигмы.

Собственно говоря, «антихрист» В.С. Соловьева родился именно здесь, за завтраком.

В лекции Владимира Сергеевича он появился уже потом перед публикой.

Я скажу только о происхождении этого «антихриста», хотя у него вряд ли есть родословная. Но родился он несомненно под влиянием Ницше.

Дело было так. Поэт и переводчик философов г. Черниговец перевел, между прочим, сочинение Ницше об антихристе. Перевод этот было решено прочитать у г. Сигмы, за обычным воскресным завтраком.

Собралось несколько молодых поэтов и журналистов.

Был и Владимир Сергеевич Соловьев.

Чтение продолжалось довольно долго, с двумя перерывами.

Читал сам переводчик. За завтраком, после чтения, все высказывали свои мнения о переводе и самом сочинении, с которым не все были знакомы в подлиннике. Мы просили высказаться Владимира Сергеевича. Мнение его было, конечно, самое интересное и компетентное. Философ судил о философе.

Collapse )

Как Вл. Соловьев писал "Оправдание добра"


«<…> «Да что, - прервал он сам себя: - моя квартира еще дворец в сравнении с той дворницкой, в которой жил зимой на даче Владимир Сергеевич Соловьев.»

На мой вопрос, где и что такое это было, покойный рассказал мне, как он посетил Соловьева в его «философском уединении»: Соловьев жил в ту зиму в сторожке при одной из пустующих на зиму дач в глухом лесу по Николаевской дороге.

Collapse )