Из книги Армена Григоряна "Призраки Крематория"

«Иллюзорный мир» - по ту сторону культуры

Примерно в августе 1989 года, мы с моим старинным другом Дмитрием Дробницким, ныне известным политологом, пишущим на темы американской политики, задумали статью о связи творчества Борхеса и песен рок-группы «Крематорий», особенно из альбома 1987 года «Иллюзорный мир». Мы увидели что-то аналогичное постоянной борхесовской теме «горящей Библиотеки» в строчках из песни: «Я открыл в океане крохотный остров, построив трубу из пепла книг». Еще более существенным признаком этого сходства казался нам пронизывающий новеллы Борхеса культ смерти как единственного условия сохранения личности в мире нескончаемых, порождающих друг друга текстов. 

«Крематорием» в целом, и «Иллюзорным миром» в особенности мы увлеклись примерно с начала 1989 года. В принципе, многие композиции этой группы – это любимые песни московского (и не только московского) студенчества – особенно «Таня», «Америка», «Безобразная Эльза». Но тут было еще что-то, связанное с тем временем. В стихах Армена Григоряна мы почувствовали соединение двух тем. 

Collapse )

(no subject)

"На что ты надеешься? На туман"


Так назвался рассказ одного писателя, на который я совершенно случайно наткнулся в 1991 году. И туман там был вполне конкретный - 1987 года - который стоял с 17 октября по 22. Самолеты не вылетали, машины ездили с замедленной скоростью. Потому что стояла исключительно сухая осень, теплая, почти без осадков. И я говорю, время было очень плотным, и причиной тому было вот это открытие шлюзов, причем сразу всех одновременно. Нам открывалось одновременно и национальное прошлое, и западное настоящее, Собственно, и рассказ то Бычкова был на тему того, как туман спас коммуну хиппи от их уничтожения сторонниками национального сплочения. 

Рассказа, возможно, был не самый великий, но удивительно то, что я его прочел сразу после повести Кортасара «Экзамен», где по ходу действия над городом тоже сгущался туман. И я как раз и вспомнил конкретный туман 1987 года, и тут мгновенно и случайно наталкиваюсь на рассказ с таким заголовком, где речь, видимо, и шла о том самом времени.

И я почувствовал тогда, что это какой-то знак свыше, что время это должно в каком-то качестве обязательно вернуться, и самое главное, что по существу оказался прав. Это время возвращалось неоднократно в моей жизни, и очень по разному и даже  ощутимо конкретно, и даже издевательски конкретно. 

Возвращается оно всегда по разному и всегда непредсказуемо, совсем не так, как можно было бы себе представить. 

Достоевский и текст нашей жизни

1987 был для меня великим годом еще и потому, что в этот год у меня был роман. Не любовные отношения, а именно художественное произведения. Я знал, что напишу роман, постоянно обдумывал персонажей, придумывал сюжет. Собственно, там должно было быть два сюжета — практически не пересекающихся, никак между собой не связанных событийно. Только случайным и ни к чему не обязывающим знакомством двух главных героев. Ну один — это был как бы я сам, московский школьник старшего класса из района новостроек, что имело для сюжета определенное значение. А вторым героем был хиппи — у этого героя был реальный прототип, в настоящий момент весьма известный персонаж. Оба сюжета должны были развиваться в одно время — а именно в Страстную неделю 1987 года, захватывая и часть предыдущей недели, то есть примерно с 9 апреля по 19. 

Collapse )

Зависть Вл. Соловьева к славе Л.Н. Толстого

Я заметил выше, что Соловьев  было свойственно честолюбие. Этим объясняется многими его жесточайшая  вражда к Л.Н. Толстому. Так между прочим думает и Меньшиков,  находившийся долго в весьма близком общении с Соловьевым и разошедшийся с  ним весьма грубо обличением этой стороны отношения нашего философа к  великому романисту. Меньшиков полагает, что тут было нечто вроде  конкуренции одной крупной духовной силы к другой, еще более могучей и  действительно гениальной…

В этом вероятно есть хотя  доля правды, так как Меньшиков мог ближе всмотреться в моральный образ  Соловьева, будучи долгое время его горячим поклонником, последователем,  панегиристом и сотрудником в одном и том же журнале и газете. Однако я  глубоко убежден, что честолюбие Соловьева не сознавалось им, что оно  являлось для него самого не в форме ничтожного чувства личного  соревнования, а в форме благородной борьбы с ошибающимся гением, идеи  которого он считал вредными. Одним словом, это явилось тем самым  замаскированным для самого борца честолюбием, которое в столкновениях  религиозных и философских воззрений причинило немало страданий  человечеству и создало, между прочим, ту личную драму Платона, которой  вдохновлял других Соловьев. Между тем, он не заметил, что своими резкими  нападками на великого романиста он, быть может, создавал тоже «личную  драму» в тех Платонах, которые считают Толстого русским Сократом…"


https://regnum.ru/news/innovatio/2680715.html

Почему Вл. Соловьев уехал работать в финскую Рауху

«Из гостиницы Европейская (на Михайловской улице) Вл. Соловьев переехал в Финляндию, поскольку заметил, что его бумаги и корреспонденция проверяются лакеем.

«Коридорного, которого я заподозрил, заменили другим, но… я уже не покоен душой. Думаю, уехать куда-нибудь в Финляндию, недалеко от Петербурга. Мне рекомендуют один пансион около Иматры» <…>

Тот же критик, посетивший Соловьева в Финляндии, говорил мне, что Владимира Соловьева не покинула и там его мнительность, граничащая с психозом «преследования». Ему часто кажется, что лица, навещавшие его в мирном уголке, имеют какие-то задние мысли, хотят что-то выведать от него. Между тем, это были обыкновенные русские «читатели-поклонники» и «поклонницы», которые не только в России, но и во всем цивилизованном мире, не довольствуются заочным знакомством с писателями и философами, но ищут еще и личного знакомства, личной беседы с ними <…>

Впрочем, в прошлом году, он несколько удивил всех, когда поселился на Потемкинской улице (близ Таврического сада) и жил, не допуская к себе прислуги: даже самовар себе он ставил сам. Многие объясняли себе это дальнейшим развитием его аскетических настроений, но мне всегда вспоминался при этом его рассказ о коридорном в Европейской гостинице»

Оболенский Л.Е. Мои личные воспоминания о В.С. Соловьеве // «Одесский листок», 1900, № 203, 6-го (19-го) августа, с. 1.

Вл. Соловьев и Ницше. Проблема антихриста

... Имена Ницше и В.С. Соловьева не сходят со столбцов газет.

Оба философа умерли почти одновременно. Но есть и другое основание.

Если хотите, я расскажу вам, как встретились два «антихриста» - ницшеанский и соловьевский – на литературном утре у моего петербургского приятеля Сигмы.

Собственно говоря, «антихрист» В.С. Соловьева родился именно здесь, за завтраком.

В лекции Владимира Сергеевича он появился уже потом перед публикой.

Я скажу только о происхождении этого «антихриста», хотя у него вряд ли есть родословная. Но родился он несомненно под влиянием Ницше.

Дело было так. Поэт и переводчик философов г. Черниговец перевел, между прочим, сочинение Ницше об антихристе. Перевод этот было решено прочитать у г. Сигмы, за обычным воскресным завтраком.

Собралось несколько молодых поэтов и журналистов.

Был и Владимир Сергеевич Соловьев.

Чтение продолжалось довольно долго, с двумя перерывами.

Читал сам переводчик. За завтраком, после чтения, все высказывали свои мнения о переводе и самом сочинении, с которым не все были знакомы в подлиннике. Мы просили высказаться Владимира Сергеевича. Мнение его было, конечно, самое интересное и компетентное. Философ судил о философе.

Collapse )

Как Вл. Соловьев писал "Оправдание добра"


«<…> «Да что, - прервал он сам себя: - моя квартира еще дворец в сравнении с той дворницкой, в которой жил зимой на даче Владимир Сергеевич Соловьев.»

На мой вопрос, где и что такое это было, покойный рассказал мне, как он посетил Соловьева в его «философском уединении»: Соловьев жил в ту зиму в сторожке при одной из пустующих на зиму дач в глухом лесу по Николаевской дороге.

Collapse )

Тексты о бессознательном

Мои тексты о Фрэнсисе Фукуяме