(no subject)

2 июля 2021 года ушла из жизни Пиама Павловна Гайденко.

Увы, я не имел счастья лично знать Пиаму Павловну и все, что я могу сказать о ней, так или иначе обусловлено ее книгами, которые во многом сформировали мои взгляды.

Я был на нескольких ее лекциях в МГУ, и, должен признать, лектор она была не выдающийся. Уже потом я заметил такую грустную закономерность: авторы ярких, блестяще написанных книг — очень часто довольно скучные преподаватели, и наоборот, кто тяжело пишет, кому нелегко удается владеть пером для изложения своих мыслей, великолепно читает лекции. Пиама Павловна была философским писателем от Бога, никто как она не умел сделать философскую мысль предметом острого, интеллектуально насыщенного и при этом почти художественного описания. Прочитав две ее ранние книги – «Трагедия эстетизма» и «Философия Фихте и современность» — еще на первом курсе университета я понял, что писать о философах надо именно так, как пишет Гайденко. Так чтобы читателю было понятно, вот на этом философе «сломался мир», на нем притормозила свой путь история человечества.


https://politconservatism.ru/blogs/pamyati-istorika-filosofii

Обсуждаем новую статью Роберта Кейгана

https://politconservatism.ru/blogs/neustranimyj-bob-kejgan

         

Существуют  политические эксперты, которые со сменой кабинетов и администраций не  теряют своих позиций, которые остаются при власти, даже в случае  демократической ротации этой власти. Они каким-то образом находят способ  доказать каждому новому лидеру не только свою полезность и  компетентность, но и свое искреннее расположение именно их курсу, не  взирая на полную лояльность их предшественникам и оппонентам. Причина их  «неустранимости», таким образом, состоит не только в их карьеризме и  политической беспринципности – все это в какой-то мере имеет место, но  это не главное, — причина в том, что в самих взглядах этих людей есть  что-то «неустранимое» для каждого режима в той или иной стране, что-то  позволяющее говорить о преемственности и даже о неизменности курса. Вот  они и оказываются персональным воплощением этой преемственности и  неизменности.

Командный счет




Книга Игоря Караулова завершается эссе, посвященном его коллеге Дмитрию  Быкову, всем его рассуждениям о «люденах» — описанной в повестях братьев Стругацких  генерации сверхлюдей, которые должны возникнуть в результате своего  рода генетического отбора. Разумеется, для Быкова «людены» —  это все  те, кто идет за Быковым, а «нелюдены» — те, кто идет в обратную сторону.  Но в самом мифе о «люденах» есть та правда, что по настоящему великие  люди – это гениальные одиночки, те, кто избегает любой «тусовки»,  понимая, что в ее рамках не достичь творческой свободы, но кто все-таки  прорывается к признанию за счет феноменальных способностей, за счет  именно тех качеств, которые делают талант гением. В наших трех опросах  на РI – писателей, философов, кинорежиссеров – на первые места вышли как раз три таких человека: Пушкин, Достоевский, Тарковский.  Ни одного из них нельзя полностью причислить ни к одному тесному  сообществу – ни к западникам, ни к славянофилам, ни к охранителям, ни к  радикалам. В каком-то смысле каждого можно в каком-то смысле назвать  «сверхчеловеком», в смысле максимального проявления в них человеческого  потенциала. Если такие люди соединяются вместе и вместе начинают делать  одно дело, то «симфонический эффект» от такого соединения может «ломать  миры». Один раз мы все могли такое услышать. Услышим ли вновь?

(no subject)

Из книги Армена Григоряна "Призраки Крематория"

«Иллюзорный мир» - по ту сторону культуры

Примерно в августе 1989 года, мы с моим старинным другом Дмитрием Дробницким, ныне известным политологом, пишущим на темы американской политики, задумали статью о связи творчества Борхеса и песен рок-группы «Крематорий», особенно из альбома 1987 года «Иллюзорный мир». Мы увидели что-то аналогичное постоянной борхесовской теме «горящей Библиотеки» в строчках из песни: «Я открыл в океане крохотный остров, построив трубу из пепла книг». Еще более существенным признаком этого сходства казался нам пронизывающий новеллы Борхеса культ смерти как единственного условия сохранения личности в мире нескончаемых, порождающих друг друга текстов. 

«Крематорием» в целом, и «Иллюзорным миром» в особенности мы увлеклись примерно с начала 1989 года. В принципе, многие композиции этой группы – это любимые песни московского (и не только московского) студенчества – особенно «Таня», «Америка», «Безобразная Эльза». Но тут было еще что-то, связанное с тем временем. В стихах Армена Григоряна мы почувствовали соединение двух тем. 

Collapse )

(no subject)

"На что ты надеешься? На туман"


Так назвался рассказ одного писателя, на который я совершенно случайно наткнулся в 1991 году. И туман там был вполне конкретный - 1987 года - который стоял с 17 октября по 22. Самолеты не вылетали, машины ездили с замедленной скоростью. Потому что стояла исключительно сухая осень, теплая, почти без осадков. И я говорю, время было очень плотным, и причиной тому было вот это открытие шлюзов, причем сразу всех одновременно. Нам открывалось одновременно и национальное прошлое, и западное настоящее, Собственно, и рассказ то Бычкова был на тему того, как туман спас коммуну хиппи от их уничтожения сторонниками национального сплочения. 

Рассказа, возможно, был не самый великий, но удивительно то, что я его прочел сразу после повести Кортасара «Экзамен», где по ходу действия над городом тоже сгущался туман. И я как раз и вспомнил конкретный туман 1987 года, и тут мгновенно и случайно наталкиваюсь на рассказ с таким заголовком, где речь, видимо, и шла о том самом времени.

И я почувствовал тогда, что это какой-то знак свыше, что время это должно в каком-то качестве обязательно вернуться, и самое главное, что по существу оказался прав. Это время возвращалось неоднократно в моей жизни, и очень по разному и даже  ощутимо конкретно, и даже издевательски конкретно. 

Возвращается оно всегда по разному и всегда непредсказуемо, совсем не так, как можно было бы себе представить. 

Достоевский и текст нашей жизни

1987 был для меня великим годом еще и потому, что в этот год у меня был роман. Не любовные отношения, а именно художественное произведения. Я знал, что напишу роман, постоянно обдумывал персонажей, придумывал сюжет. Собственно, там должно было быть два сюжета — практически не пересекающихся, никак между собой не связанных событийно. Только случайным и ни к чему не обязывающим знакомством двух главных героев. Ну один — это был как бы я сам, московский школьник старшего класса из района новостроек, что имело для сюжета определенное значение. А вторым героем был хиппи — у этого героя был реальный прототип, в настоящий момент весьма известный персонаж. Оба сюжета должны были развиваться в одно время — а именно в Страстную неделю 1987 года, захватывая и часть предыдущей недели, то есть примерно с 9 апреля по 19. 

Collapse )